— Я хочу видеть королеву, — сказала я.
— Ее величество не желает встречаться с вами, миледи.
— Тогда прошу вас отнести ей мое письмо.
Суссекс заколебался. Он знал, что королева не желает выслушивать моих оправданий, но, будучи человеком незлым, не устоял перед моими мольбами — в конце концов, я была юна и, должно быть, хороша собой.
В тот миг мне пришла в голову и еще одна мысль: я пока еще оставалась принцессой, а в жизни может всякое случиться. Возможно, Суссекс не забывал о том, что перед ним будущая престолонаследница.
Так или иначе, он смягчился и пообещал, что доставит королеве мое письмо.
Я тут же села и стала писать, напоминая Мэри о нашей последней встрече, о ее обещании лично встретиться со мной и выслушать, если против меня будут выдвинуты какие-либо обвинения. Судя по всему, меня осудили заочно, писала я, ибо в Тауэр отправляют лишь государственных изменников. Виной всему недоброжелатели и злые советчики, настроившие королеву против родной сестры. Я не заслужила такой судьбы и молю Господа, чтобы меня не постигла позорная смерть. Я просила Мэри дать мне ответ до того, как меня отправят в Тауэр, а если я прошу слишком многого, то пусть хотя бы встретится со мной перед вынесением приговора.
Была суббота, канун Вербного воскресенья. Меня решили отправить в Тауэр столь поспешно, не дожидаясь утра, чтобы не возбуждать простонародье. Пусть лондонцы узнают обо всем, когда я уже буду в заточении.
Однако, позволив мне написать письмо, Суссекс совершил ошибку — начался отлив, и теперь добраться на барке до Тауэра было невозможно. Стало ясно, что с этим придется подождать до рассвета. Мое настроение улучшилось, но лишь самую малость. Единственным утешением была мысль, что королева и ее советники, помня о привязанности ко мне простого народа, в конце концов решили перевезти меня в Тауэр во время заутрени, когда улицы и набережные пустынны. Что ж, по крайней мере, я выторговала у судьбы несколько дополнительных часов свободы.
Утром Вербного воскресенья в девять часов меня вывели на лестницу. Я прошла садом к реке, каждую минуту надеясь, что кто-нибудь придет мне на помощь.
Оглянувшись назад, увидела, что у стен дворца стоят люди, но ни один из них не осмеливается приблизиться ко мне. — Куда смотрит дворянство, — горько сказала я. — Меня, принцессу, отправляют в темницу. Может быть, Господу известно, в чем я виновата, ибо сама я никакой вины за собой не знаю.
Барка быстро скользила по реке. Сопровождавшие меня люди были угрюмы и немногословны. Очевидно, мои слова запали им в душу. Наследницу престола тайно, как какую-нибудь воровку, отправляли в тюрьму.
Вода была недостаточно высока, и кормчий боялся, что судно не сможет пройти под мостом. Я встрепенулась. Может быть, кормчий и его люди хотят прийти мне на помощь?
Однако слуги королевы потребовали, чтобы мы двигались вперед. Ее величество и так была крайне недовольна тем, что меня не отправили в Тауэр минувшей ночью. Если последует еще одна отсрочка, гнев ее величества обрушится на головы виновных. Королева может заподозрить, что ее люди действуют заодно с опальной сестрой. Крыша рубки царапнула по своду моста, и на миг мне показалось, что все мы сейчас утонем. Честно говоря, такой исход не слишком бы меня опечалил, но барка выровнялась, и мост остался позади.
Новый удар ждал, когда барка остановилась у причала, расположенного возле Ворот изменников.
— Нет! — воскликнула я. — Ведь я не изменница.
— Таков приказ, ваша милость, — ответили мне.
Мартовский день был холодным и ненастным. Пошел дождь. Вот каким невеселым выдалось Вербное воскресенье в тот год. В Иерусалиме толпы приветствовали Спасителя, а всего через неделю те же самые люди стали кричать: «Распни его, распни!»
— Миледи, вы должны сойти на берег здесь, — приказали мне.
Однако нижние ступени причала были скрыты под водой.
— Неужели я должна ступать прямо в воду? — спросила я.
— Да, миледи, должны.
И я шагнула в воду, намочив ноги.
Мне навстречу спустился комендант Тауэра, кто-то из его людей хотел набросить мне на плечи плащ, но я отказалась. Громко, чтобы все слышали, я сказала:
— Никогда еще по этим ступеням не поднималась пленница, до такой степени невиновная в каких бы то ни было прегрешениях.
Несколько тюремщиков и стражников опустились на колени и выкрикнули:
— Да хранит Господь вашу милость!
Эта сцена укрепила мое сердце. Даже в положении жалкой пленницы я не утратила любви простых людей. Некоторые из них всхлипывали, и я догадалась, что они уверены: живой мне из этих стен не выйти.