В такие моменты начинаешь понимать насколько ничтожна и непредсказуема жизнь. И когда она обрывается, от тебя на земле не остаётся ничего. Мёртвые живут до тех пор, пока их вспоминают в сердцах живых. Когда придёт моё время, все мои предки, и я вместе с ними будем забыты.
Глаза остановились на двери, ведущей в спальню отца. Он всегда спал внизу, чтобы не тревожить меня, когда уходил рано на работу, или чтобы слышать, как поздно я возвращаюсь домой. Но, за эти две недели, сегодня я вошла туда впервые, наконец-то, наверное, принимая для себя тот факт, что отец больше никогда не вернётся.
Ещё на первом этаже расположилась ванная комната: небольшая, светлая, помещающая в себе только необходимое. Другая спальня, моя, находилась на втором этаже, служащем чердаком, под самой крышей. Такая же светлая, как и весь дом, и практически не заставлена мебелью, за исключением одноместной кровати, тумбочки с часами и лампой, плетённого сундука, хранящего все, что я не забрала с собой, когда уезжала.
- Я всегда буду помнить и любить тебя, папа. До последнего вздоха. Знаю, ты не будешь гордиться каждым моим поступком и каждой дорогой, которую я для себя выберу… особенно, если эта дорога приведёт к Ниалу. Прости свою глупую дочь. Я вернулась, потому что так сложились обстоятельства. Мне жаль, что не удалось приехать раньше, пока ты ещё… дышал. И ты себе даже не представляешь, как я хочу ещё хотя бы разочек побыть в твоих объятиях. Но я должна узнать правду. Зачем ты отправил меня жить так далеко отсюда? Хочу понять, почему ощущаю странное притяжение к парню, с которым меня взаправду ничего никогда не связывало. Это все так неправильно и больно, папа, и ты… прости меня. Я просто обязана добраться до истины. Для меня важно понять, почему, пока ты был жив, в моей голове не возникло ни единой мысли или воспоминания о доме, словно на меня наслали злые чары. И лишь когда ты умер, с моего сознания спала пелена, и я не могу допустить и мысли, что когда-нибудь уеду отсюда.
Мне понадобилось, наверное, довольно много времени, чтобы впустить в себя и принять боль, которую я чувствовала с того момента, как узнала о смерти отца. Немые слезы заставляли тело содрогаться. Все это время я провела на полу у холодного потухшего камина, и лишь сейчас поняла, что даже если бы и хотела, то не могла бы его зажечь, потому что не умела этого делать.
Решение разобрать сегодня ещё и тайник отца пришло само собой. Так называлось особое место, собравшее в себе самое ценное из материальных воспоминаний. В этом доме не было больших шкафов, где обычно на антресолях в пыльных коробках хранят детские пинетки и старые школьные альбомы, но существовал довольно вместительный тайный отсек в самих ступеньках, ведущих на второй этаж, сделанный под небольшой шкаф, который можно было открыть, только находясь в спальне отца. Собственно, там все что имело ценность и хранилось. Мой детский альбом, небрежно заполненный отцом по месяцам, а после первого дня рождения по годам. Во втором - фотографии с первого дня в детском саду до выпускного в школе. Эти снимки клеила я, аккуратно выбирая клейкую ленту з различными узорами, а если такой не было, то в ход шел обычный скотч и даже изолента. А в конце на обычный клей отец собрал все фотографии, которые я присылала ему в последующие годы с тех уголков мира, в которых мне довелось побывать.
Смахнув слезы, я отложила коробку с альбомами, понимая, что улыбаюсь, пропустив через себя все эмоции, хранившиеся на бумажных страницах и карточках. Аккуратно подвинув в сторону коричневую папку, в которой хранились документы, поймала себя на мысли, что ещё нужно будет разобраться с завещанием. И, когда я была готова закрыть тайник, заметила ещё одну коробку, спрятанную глубже всех. Когда-то белая, сейчас потрёпанная и пожелтевшая от старости, она словно нарочно затаилась за дополнительной перегородкой конструкции лестницы. Что такого в этой коробке, что отец её так старательно спрятал, но, судя по её виду, довольно часто её доставал? Я потянула коробку на себя, чувствуя, что для такого, казалось бы, простого движения мне приходиться докладывать не мало усилий. Она была довольно тяжёлой, и едва я её открыла перестала дышать. Опустившись на пол, я смотрела на серебряную шкатулку довольно больших размеров. Металл сверкал так, словно он не хранился в чулане, и его с завидной регулярностью чистили. Прямоугольной формы, с неимоверно изящным орнаментом и замысловатыми переплетениями линий, складывалось ощущение, что это изделие обвили сами ветки деревьев или виноградной лозы. Все элементы тянулись вверх, и сходились в центре верхней крышки, образуя небольшое ложе для дополнительного элемента дивного узора. Феникс. На крышке шкатулки был изображён Феникс!