— Какая-то форма когнитивной функции у них есть, — он опустил взгляд, подтягивая ремни седла.
— Почему вы так в этом уверены? — спросила я.
— Моя способность тоже тесно связана с разумом. Я не знаю, куда подует ветер. Не знаю, пойдет ли дождь. Но их я читаю. А значит, за тенями должно скрываться нечто большее, — сказал он, потирая шрам. — Но ладно… Есть ли что-то конкретное, что ты хотела узнать обо мне? — спросил он, явно меняя тему.
Я замялась, размышляя, как лучше подступиться. Мне хотелось спросить про шрам и о том, как именно он его получил, но я чувствовала: эту часть разговора он хотел закончить.
— Ваш отец известный Генерал, верно?
— Можно и так сказать, — он сжал челюсти, и я задумалась, не задела ли еще одну болезненную тему.
— Мы можем не говорить об этом.
— Мой отец был славным мудаком, и больше о нем сказать нечего. Моя мать — светская львица, которую волнует только ее статус и следующий прием. Этого достаточно для моего семейного досье?
— Звучит восхитительно. Теперь понятно, почему вы выросли таким…
— Был кое-кто, кому я был небезразличен. И кто был небезразличен мне. Ее больше нет, — его взгляд намертво впился в дорогу. Ухмылка исчезла, губы сложились в ровную линию.
Мне хотелось расспрашивать дальше, но я не знала, что сказать. Я промолчала, давая ему время на случай, если он захочет продолжить.
— Жолин, моя опекунша, — он тяжело сглотнул. — Это она меня вырастила. Она умерла, когда мне исполнилось двадцать лет, — слова эти вырвались сквозь стиснутые зубы.
— Мне жаль, — тихо ответила я, отворачиваясь. Я никогда не видела его таким. Обычно его маска была непробиваемой.
— А ты… Ты выросла в Доме Единства, — произнес он. Я не была уверена, вопрос это или утверждение.
— Вы и так обо мне все знаете, — я наклонилась, поправляя поводья.
— Я знаю факты. Но не знаю, каково тебе там было.
Я снова почувствовала его взгляд.
— Примерно так, как вы и предполагаете.
— Уклончивость тебе не идет, Фиа.
Я бросила на Ларика хмурый взгляд, помедлив, прежде чем обратиться к воспоминаниям.
— Я смогла почувствовать подобие семьи с другими детьми разлома. В начале было много бессонных ночей. Дети скучали по родителям. Я была слишком мала, чтобы помнить своих. Старшим сиротам было куда тяжелее привыкнуть.
Я глубоко вдохнула и продолжила:
— Люди, которые за нами присматривали, были холодными и отстраненными. Они никогда не пытались объяснить, что случилось с нашими семьями и почему мы оказались там. Мы узнали об этом только в школе, когда нам начали рассказывать о восстании, наравне со всеми остальными детьми Луминарии. Можете представить, как это выглядело. Тогда мы еще не знали, что это нужно скрывать, — я подняла руку, и клеймо отразило угасающий солнечный свет.
Ларик несколько мгновений молчал, прежде чем немного пошевелиться в седле.
— Наше руководство допустило серьезные просчеты в ряде ситуаций после войны. Я тогда многого не понимал, мне было всего десять лет. Но теперь, оглядываясь назад, ясно, что были допущены ошибки, — сказал он низким голосом.
Его ответ поразил меня, лишив дара речи.
Прошла будто целая вечность. Я украдкой взглянула на него и увидела, как он прикусывает нижнюю губу, нахмурившись. Волосы снова упали ему на лицо, играя на ветру. Мне не хотелось нарушать его сосредоточенность, но тишина начинала давить.
— Давненько я не видела вашу красноволосую тень. Вы перевели ее на какое-то другое задание, кроме как ходить за вами по пятам и одаривать меня злобными взглядами?
— Рифтборн, ты беспощадна, — он усмехнулся, разглядывая меня из-под ресниц. — Нарисса всегда ведет себя безупречно.
— Может, вам стоит напомнить ей про ту часть речей, где говорится о командном духе.
Ларик хмыкнул, качая головой.
— Ты, кажется, намекаешь, что мы с ней вместе. Это не так, — сказал он прямо.
— А ей вы это говорили? — пробормотала я себе под нос.
— Всем известно, что мои приоритеты связаны с обязанностями Генерала. О каких-то обязательствах не может быть и речи. Не понимаю, как Мерсер с этим справляется.
Я подавила неприятное чувство, зарождавшееся где-то под ребрами.
— Возможно, ваша проблема не столько в обязательствах, сколько в верности.
— Моногамия — привилегия тех, на ком слишком мало ответственности.
Я расхохоталась так резко, что пришлось удержаться в седле. Несколько Стражей обернулись в нашу сторону.