После конца оккупации эйфория была полная. Все приезжавшие офицеры дарили мне подарки.
У нас довольно рано появилась еда в доме; из деревень приходили частные больные, и они, естественно, оставляли продукты: яйца, сало, масло и даже хлеб, которого было мало. Он был самым дефицитным и только по карточкам. Иногда карманники их вытаскивали прямо в очереди, так что, достигнув кассы, ты замечал, что карточек больше нет.
Часто люди в очереди выпрашивали их, чтобы не умереть с голоду. Однажды восьмидесятилетняя Мариона, которая жила с нами и считалась моей няней, пошла отоваривать эти карточки и пришла без единого кусочка хлеба. Она отдала их немецкой беженке с ребенком на руках из Кенигсберга. У них карточек не было, и они, эти беженцы, ошалевшие, шли куда глаза глядят. Мариона очень волновалась, что будет скандал, мол, зачем немцам отдала?
Но никто ее не ругал. Она была монашкой в миру и любила всех людей, независимо от национальности.
А еще мне летчики дарили шоколад. Все это я не любила. Мне нравились только сосиски, а их достать было трудно, и они были очень дорогие. Но мне иногда, в качестве поощрения, покупали две тоненькие сосисочки. Вот это я съедала с большим аппетитом, все остальное в городе мне не нравилось. И конечно, меня тянуло в деревню.
С доктором Рябельским и еще одним офицером у отца были разговоры «при закрытых дверях». Они организовали целую «банду» по спасению еврейских детей, оказавшихся в селах, разбросанных по всей Литве. Молодые офицеры еврейского происхождения ездили по деревням в столь небезопасное время. В лесах были «зеленые братья» [4] , и уж они-то советских офицеров не щадили. Так погиб один из них. Имени не помню, помню, что был он молод, хорош собой и ухаживал за мамой. Рискуя жизнью, они вывозили этих детей из деревень. Кто-то отдавал их с радостью и добровольно. Некоторые не хотели лишаться рабочей силы, и приходилось выкупать, а кто-то к ним искренне привязывался. В каждом случае надо было разбираться.
Детей этих привозили в Каунас, кого-то в уже открывшийся еврейский детский дом, где папа был попечителем, а кого-то удавалось пристроить сразу. Осиротевшие дети находили родителей среди бездетных семей. Например, Тамара Кадишайте. Ее удочерили замечательные люди, они были уже немолодыми, и такую чудесную жизнь, как прожила у них Тамарка, мало, наверно, кто прожил у настоящих родителей. Многих усыновляли и люди нервные, которые не справлялись с этими тоже не очень спокойными и не без прошлого детьми. Некоторые уезжали с этими детьми за границу. Иногда дети не могли привыкнуть к новым родителям.
Был такой случай. Отец мой нашел ребенка, девочку, вылечил ее, хотя не совсем (ребенок был с заячьей губой). Ее удочерила одна еврейская семья. Удочерить-то удочерили, но муж рано умер, женщина оказалась одна, стала очень неуравновешенной, с девочкой не справлялась, увезла ее в Израиль. Там девочку нашли родственники из Америки, дядя с тетей. Они владели сетью магазинов «Товары почтой», были миллионерами. Ребенка они с большим трудом у этой женщины, можно сказать, выкупили. Просто так она отдавать его не соглашалась. Привязалась к ребенку. И девчонка (я забыла), звали ее то ли Ёланта, то ли Илана, вдруг в одночасье стала миллионершей. Ей сделали, по-моему, три операции на лице, и она превратилась в красавицу. Вышла замуж, швырялась деньгами. Я с ней познакомилась в Париже у бывших соседей родителей по гетто семьи Диннер. Они жили в той же коммуналке на первом этаже и знали меня с первых дней моего существования. Он до войны был видным адвокатом, привез себе жену из Венгрии. Были роскошной парой.
Попали в гетто, из гетто их вывезли в лагерь. После освобождения оказались во Французской зоне и приехали во Францию. Жили под Парижем в Монруже, в небольшом типичном загородном домике, купленном на немецкие репарации; уже очень немолодыми родили сына. Об адвокатской карьере в Париже речи быть не могло.
Дома у них была небольшая мастерская по пошиву плюшевых игрушек. Работали целый день. Он кашлял от плюшевой пыли. Раз в неделю развозили игрушки по магазинам. Елантины тетя с дядей приходились им какими-то родственниками.
Родители перед отъездом дали мне их адрес. В первый парижский год они меня очень опекали. И Еланта туда приходила их навещать с подарками, вся нарядная, избалованная. Мы подружились. Я ей даже помогла записаться в Сорбонну. Она мне рассказала о моем отце, о том, как он ее лечил, как бережно относился.
Но, к сожалению, через несколько лет, в Америке, она разбилась на машине.
Сразу после войны кого-то из детей удавалось переправить за границу. Летчики не без помощи отца, который отдавал этому делу почти всю свою энергию и свободное от работы время, перевозили детей лично или договаривались с конвоирами эшелонов в Польшу. Тогда, естественно, движение в Польшу и Германию было беспрерывным на военных самолетах и военных составах, и детей этих как-то переправляли на Запад. Там их забирали Красный Крест и другие благотворительные организации. Естественно, это все было нелегально, всех могли посадить. В результате многие дети нашли свое счастье кто в Америке, кто в Израиле, кто в Европе, а отец – радость в удачном осуществлении операции. Он много, много сил и времени отдавал детскому дому. Скольких детей он лечил, сколько их перебывало у нас дома, сопливых, косых. Боже мой! И он их всех как-то привечал. Ему в этом очень помогала доктор Гурвичене – одна из лучших детских врачей Литвы и двоюродная сестра и близкий друг Самуила Маршака.