Из них сделали яркий салют – вызывающий восторг, но забывающийся на следующий день.
Слайд сплюнул. Холодный порыв ветра заставил его вжать голову в плечи. Они-то решили, что добрались до верхней площадки, откуда открывались завораживающие виды на далекие горизонты. А оказалось, за последней ступенькой их ждала закрытая дверь с прочно приваренным амбарным замком. Планов на будущее не предвиделось, и группа застыла в пограничном состоянии – слишком высоком положении для игры в барах, но очень далеком от выхода в большой мир.
Толстые голуби издавали насмешливые звуки, подергивая головами. Слайд, топнув, отправил их в недружелюбное небо. За последнее время он, незаметно для себя, снизил время ежедневных тренировок. Сочинять новое не хотелось. А, проигрывая старое, он острее ощущал неудовлетворенность настоящим, сквозь просвечивающие воспоминания. Музыканты становились той самой нечистью, феерично зажигающей несколько дней в году, а остальное время незримо передвигающейся в тесных норах, ожидая, когда планета вновь займет особое положение, открыв портал в их мир.
Слайд ищущим взглядом прошелся по небу, но оно было наглухо закрыто плотными тучами.
Река вынесла одно из последних туристических суденышек. Их сезон тоже подходил к концу.
На землю опускались первые снежинки.
До Слайда донеслись обрывки разговора парочки, проходившей неподалеку. Парень показывал на телефоне какой-то клип, и они с девушкой горячо его обсуждали. Из динамика выплескивался сплошной речитатив.
Слайд с презрением поморщился, и больная мысль снова сдавила голову – их стиль отмирал. Они были одними из последних, делающих попытки возродить его, цепляющихся, изо всех сил, в режущие пальцы струны, но их музыка неумолимо скатывалась в прошлое. Те жалкие крупицы странно выглядящих людей, которые удавалось наскрести со всей страны на короткие дни фестиваля – последние представители их вида, и большинство особей находилось у черты зрелого возраста. Осколки некогда могучего стиля оседали теперь в неизвестных барах, бережно хранимые, но истончающиеся с каждым годом.
И музыкантам досталась эта тяжелая роль – наблюдать падение империи. Они не застали рождение и расцвет эпохи, когда большинство их кумиров выпускало многочисленные хиты, но оставленные сооружения их предшественников внушали почет и уважение, не смотря на явные признаки разъедающей эрозии, грозящей превратить их мир в руины и, вопреки неумолимо наползающим пескам времени, сохранили свое величие.
Печатный станок делал свое дело, убивая искусное и, такое разнообразное, отличающееся от мастера к мастеру, ремесло. Новинки были совершенно неотличимыми, быстро выходящими из строя, однодневками. Машина топтала талантливых умельцев, посвятивших много лет изучению таинства.
Миллионы новых произведений, ежедневно сваливающиеся с конвеера, были посвящены только одному – неудовлетворенному половому желанию. Безумный культ с немыслимой скоростью набирал последователей.
Сильные пальцы Слайда все время двигались, не привычные к долгому расставанию с острыми струнами.
Куда делась эта романтика?! Этот запал?! Почему людям так нравилось невнятное бормотание едва открываемых ртов? То, что они называли «битом», Слайд мог сыграть, даже не беря гитару в руки – просто подойдя к лежащему струнами вверх инструменту и легко вытащив пару нот, оставив одну из рук в кармане.
«Мне не нравится такая музыка,– услышал он недавно комментарий своего творчества,– от нее болит голова»
« А от твоей появляется несварение и жидкий стул!– он тогда едва сдержался, чтобы не ударить подонка.»
Слайд поднялся на мост, гитарным грифом соединяющий берега. Здесь ветер был еще противнее. Но вид был не плохой – ему всегда нравились мосты, на них он чувствовал себя, словно на сцене. Вот, сзади шипели машины, будто массивные колонки располагались за спиной, а внизу текла река, как плещущаяся толпа. Сейчас понесется риф болтливого Рафа… Слайд усмехнулся. Он вспомнил, как они стояли на том фестивале с подошедшими девчонками, докапывающимися до происхождения их прозвищ.
«Почему Раф?» – приставала одна, которой приглянулся ритм-гитарист.
«Ну-у-у, я режу неплохие рифы…»– тому было непривычно разглашать столь личную информацию.
« А почему, тогда не « Риф»?» – не унималась она.
«Потому что, когда ты бухой в хлам, произнести «Раф» гораздо легче, чем «Риф»»,– встрял тогда Пэд, –« Простой стон «А-а-а» воспринимается на слух, почти как «Раф»!»