Из джунглей начали выходить другие люди, воодушевлённые любопытным мальчиком. Вскоре сотни присоединились к горстке первых. После короткой, поражённой тишины все начали причитать и горестно стенать. Слова было трудно разобрать, но одно повторялось вновь и вновь. Ибсен.
Значит у этого места всё-таки есть имя.
Вулкан встал, чтобы оглядеть их, и освобождённые люди немедленно отпрянули.
– Что нам с ними делать, милорд? – спросил Нумеон.
Вулкан недолго смотрел на них. Собрались многие сотни. Некоторые отряды армии уже пытались построить их, пока летописцы расходились по зоне высадки, документируя и опрашивая теперь, когда местность объявили безопасной.
Женщина, возможно мать храброго мальчишки, подошла к Нумеону и начала что-то бормотать и стенать. Язык аборигенов был некой ублюдочной смесью речи эльдар и проточеловеческих словесных форм. Поблизости ксенолингвисты армии вторжения ещё пытались понять смысл, но уже предположили, что люди, пусть и напуганные, рады освобождению от ярма чужаков.
Она царапала доспех Погребального Стража. По виду Нумеона было видно, что он готов силой отстранить женщину, но его остановил взгляд примарха.
– Это просто страх. Мы такое уже видели, – Вулкан мягко отвёл истерящую женщину от своего советника. Прикосновение к ауре примарха успокоило туземку достаточно, чтобы её смог увести солдат армии. Чуть дальше вспыхнул пиктер, когда один из летописцев запечатлел момент для потомков.
– Ты.
Человек вздрогнул, когда к нему обратился Вулкан.
– М-мой господин?
– Как твоё имя?
– Глаиварзель, сэр. Отобразитель и итератор.
Примарх кивнул.
– Ты отдашь свой пиктер ближайшему дисциплинарному надзирателю.
– С-сэр?
– Никто не должен видеть, что мы спасители, Глаиварзель. Императору мы нужны как воины, как воплощения смерти. Быть чем-то меньшим значит подвергнуть опасности крестовый поход и мой легион. Ты понимаешь?
Летописец медленно кивнул и отдал пиктер фаэрийскому дисциплинарному надзирателю, слушавшему беседу.
– Я разрешаю тебе прийти и поговорить со мной, когда эта война закончится. Я расскажу тебе о свой жизни и пришествии отца. Будет ли это достаточным возмещением потери снимков?
Глаиварзель кивнул, затем поклонился. Не каждый день итераторы теряют дар речи. Когда летописец ушёл, Вулкан вновь повернулся к Нумеону.
– Я видел страх. На Ноктюрне, когда земля раскалывалась, а небо плакало огненными слезами. Это был настоящий страх, – он взглянул на медленно уходящих аборигенов. – Я должен замечать страдание, – лицо примарха посуровело. – Но как мне чувствовать сострадание к тем, чьи тяготы не сравнить с перенесёнными моим народом?
– Я не с Ноктюрна, – Нумеон был в замешательстве и хотел бы сказать что-то лучшее.
Вулкан отвернулся от исчезающих людей. Сорвавшийся с губ вздох мог быть проявлением сожаления.
– Знаю... Скажи мне тогда, Нумеон, как мы освободим этот мир и обеспечим его покорность, если забудем о чувствах братских легионов?
Грубый и воинственный голос комментировал мелькающие гололитические образы континента. Пятна жёсткой травы и колючих растений были рассыпаны по пустынной земле. Блеск зловещего солнца над головой раскаляли песок добела. Над дюнами возвышались монументы и купола из жжёного кирпича. Скопление зданий окружало тяжёлый менгир, стоявший в естественной впадине. Здесь мелькающее изображение остановилось и приблизилось. Поверхность менгира покрывали плавные и внешне чуждые руны. Слабо мерцающие кристаллы, подобные огромным овальным рубинам, были установлены через ровные интервалы и связаны петляющими узлами, которые исходили из центральных рун и переплетались в них.
– Чужаки черпают психическую силу из этих узлов.
Изображение моргнуло и сменилось голограммой Десятого примарха.
Феррус Манус – металлический великан, облачённый в чёрный как смоль силовой доспех. Его родина, Медуза, была стылой пустошью и эхом ей были леденящее серебро лишённых зрачков глаз и холодная как ледник словно ободранная ножом кожа. Брат Вулкана стоял без шлема и вызывающе демонстрировал потрёпанное войной лицо с коротко остриженными чёрными волосами. Феррус был постоянно разожжённой топкой, его гнев быстро разгорался и медленно угасал. Также его звали «Горгоном», по слухам из-за того, что стальной взор примарха мог превращать в камень. Более вероятным объяснением была тёзка планеты и связь с терранской легендой древних Микен.