— Но, владыка...
— Не вздумай перечить мне во второй раз, — предостерег его Вулкан. — Я не настолько терпелив.
Магистр кузни опустил голову.
Примарх планировал взять Т’келла с собой, но сейчас был рад его оставить. Он чувствовал, что миссия на Исстване, порученная ему отцом, обречена на провал. И не потому, что Гор — блистательный полководец и великий воин. Среди братьев нашлись бы лучшие лидеры и более искусные бойцы. Сильнее всего Вулкана беспокоили перемены, произошедшие с Гором, и то, что они сулили в будущем. Если уж он мог измениться, если Великий крестовый поход утратил прежнее значение...
Вулкан прогнал непрошеные мысли. Грядущего ему не предотвратить, но то, о чем он намерен попросить Т’келла, еще в его силах.
— Отныне ты — Отец Кузни и хранитель этого подземелья.
— Отец Кузни? — растерянно переспросил Т’келл. — Разве я не твой магистр кузни, владыка?
— Магистр, конечно. Но легионер может иметь не одно звание. Я поручаю тебе это задание, как и заботу о хранилище в целом.
— Какое задание, владыка? Скажи, и я все исполню.
— Служить хранителем. Поклянись защищать эти артефакты, а если со мной что-то случится, ты позаботишься, чтобы они не достались тем, кто питает дурные намерения.
Т’келл отсалютовал:
— Клянусь, владыка!
— Отлично. Выбери семь предметов, только семь. По одному на каждое царство Ноктюрна.
— Но здесь их тысячи. Мыслимо ли выбрать...
— Да, тысячи, — согласился примарх.
Надевая боевое снаряжение, он поймал себя на том, что мысленно постоянно возвращается к последней встрече с Гором. Прежде всего надо поговорить с Феррусом. Нрав Горгона не сильно отличается от вулканов Медузы, но необходимо направить его ярость в нужное русло еще до столкновения с Гором и остальными мятежниками. В глубокой задумчивости Владыка Змиев почти забыл о Т’келле, но перед уходом все же напомнил ему о порученном задании:
— Но твой примарх повелевает: возьми семь, Отец Кузни. Я отправляюсь на воссоединение с флотом Ферруса. Постарайся закончить до моего возвращения.
Вулкан предчувствовал, что больше они с Т’Келлом не увидятся, но не хотел, чтобы тот это понял.
Глава 1. Сбор гарнизона
В темных глубинах корабельной топки забушевало пламя. Вздыбленные деформированные артефакты казались Т’келлу переломанными пальцами. Языки пламени голодными стервятниками рыскали по бронестеклу, пожирая все, а взамен выплевывая горький едкий дым. Его клубы лишь изредка позволяли увидеть что-либо: оплавившийся, почерневший клинок или осевший остов, не выдержавший колоссального жара печи.
Все горело, и именно Т’келл разжег огонь.
Он глядел вниз со смотровой площадки и плакал.
Жар пощипывал кожу даже сквозь бронестекло.
— Я словно устроил бойню... — пробормотал он, непроизвольно стискивая пальцами древко громового молота. — Истребил такое великолепие, такую красоту.
В этот момент полномасштабного уничтожения Т’келл остро ощутил жестокое прикосновение поэзии, которую обычно вытесняла из его души логика.
Немногие военачальники могли похвастаться таким безупречным опустошением, а вот он, магистр кузни, ремесленник и творец, совершил это.
Т’келл усмехнулся грустной иронии ситуации.
«Отец Кузни», — напомнил он себе.
— Такое горе, — прошептал он теням, — как будто ты умер еще раз.
Т’келл не был свидетелем гибели примарка, но в своем сердце он знал, что его отец действительно умер.
Говорили, что первым из памяти о недавно умершем стирается голос. Т’келл никогда его не забудет, до самой своей смерти. Последние слова отца врезались в память так же надежно, как почетные шрамы в черную, будто оникс, плоть. Свершилось немыслимое. Остался только пепел.
— Неужели нельзя ничего сберечь, брат?
Он узнал голос Рахза Обека.
В своих раздумьях Т’келл чуть не забыл, что при сожжении творений Вулкана присутствует и Носитель Огня, стоявший рядом с ним на маленькой площадке. Его рельефную броню из зеленого керамита дополнял ярко-красный плащ из шкуры змия. Шлем, пристегнутый ремешком к поясу, венчал темный металлический гребень, деливший его на два равных полушария. Уменьшенная копия гребня — полоска темно-зеленых коротко подстриженных волос — пересекала череп воина. И, как всегда, его лицо хранило суровое выражение. Рахз Обек был стойким как гранит, и это свойство распространялось не только на его действия, но и на эмоции. Заданный им вопрос не содержал ни сожаления, ни просьбы — всего лишь выяснение обстоятельств.