Последние несколько месяцев выдались наиболее тяжкими. Юноша прозябал в бедности, если ещё даже не за её чертой, побираясь на улочках в поисках чего съестного, прося подати. Иногда, когда удавалось наскрести пару тройку медных или серебряных монет, Лео шёл в ближайшую таверну, где либо сразу пропивал все своё состояние, либо подсаживался за столик к таким же скитальцам, как и он. Те в свою очередь всегда кормили его, если не едой, то новыми историями о дальних странствиях: новых приморских городах, глубоких расщелинах с богатыми тайниками полными золота или кровожадных народах, потерявших всякую человечность. Не все из них были правдой. Дар не позволял юноше обманывать себя, однако он все равно слушал их с упоением, изредка поглядывая на пустующую сцену для забегающих день ото дня артистов. Некоторые частенько, останавливаясь в городе по несколько дней, оставляли свои инструменты прямо в таверне, не опасаясь за их безопасность. В эти редкие дни Лео удавалось немного испытать себя, подзаработав и показать всем на что он способен. Играл он, конечно, паршиво, но для таких заведений и это могло сойти за музыку. Денег на свой инструмент у него не было, поэтому и тренироваться он не мог, лишь слушать
Так, однажды, плывя кораблём из порта Мелы до ближайших островов, Лео, прогуливаясь по палубе, по счастливой случайности познакомился с одним уже довольно пожилым человеком, практиковавшим игру на виоле. Инструмент, как ещё тогда отметил юноша, был выполнен из прочной тёмной древесины хорошего качества, а резьба на завитке была просто искусной и напоминала по своим очертаниям голову женщины, возможно одной из богинь. Также узор присутствовал и по всему периметру грифа, продолжаясь на струнодержателе. Струны же были натянуты немного не аккуратно, лады со временем тоже чуть-чуть подстерлись, но все равно были хорошо видны. "Да это же самое настоящее сокровище!" – подумал Лео, издалека наблюдая за этой картиной и выискивая смычок. Ведь он просто обязан был быть. На подобном инструменте по-другому и не сыграешь – он слишком большой.
Старец поднял глаза, сощурившись от яркого света, и улыбнулся. Взгляд его был затуманен. Он ничего не выражал: ни счастья, ни грусти, ни безмерной тоски, ни злости, словно и вовсе мертвый. Он сидел у самого края палубы прямо на мокром от брызг полу. Одежды его были изорваны и весели, как простые тряпки, на его исхудавшем теле, ноги босы, волос и того почти не было. Руки его были костлявыми и все в мозолях, на лбу проступали морщины. Никто из пассажиров не замечал его. Все были заняты собственными делами: кто-то прогуливался по палубе, смотря целыми днями на неменяющееся море – в основном это занятие было присуще молодым дамам – матросы перетаскивали бочки в трюмы, мужчины играли на деньги в карты, торговцы, везшие шёлк, старались завербовать как можно больше клиентов, дети играли и носились. Среди всего этого шума старик просто терялся, он не был частью этого мира, а мир в ответ не признавал и его.
От чего-то в тот момент в груди Лео будто что-то екнуло. Он ещё долго смотрел на старика, пропуская мимо себя людей. Рисунок на его левой руке начал щипать, мысли смешались, а он и не обратил на это внимание. Словно завороженный, он продолжал смотреть на него, пока на корабле не объявили полдник. Но даже тогда незнакомец не сдвинулся с места, лишь перевёл взгляд куда-то вдаль, подтянул поближе своё сокровище и закрыл глаза.
Кормили здесь не сказать, что вкусно, но зато съедобно. Полдник скорее напоминал сухпаек, нежели полноценный ужин или обед, поэтому, выхватив свою порцию, Лео поспешил обратно. По дороге он успел съесть два маленьких яблока и запить всё это прохладной водой. Сев на этот корабль около двух дней назад, он все еще не мог поверить в своё счастье. И как ему только хватило денег на всё это удовольствие? Спал он, конечно, в общей комнате на неком подобии гамака, а не в отдельной каюте, но в остальном проблем не было, кроме разве что морской болезни. Она всегда сначала помучает первые несколько дней, а потом как ни в чем не бывало отпустит. К этому он уже давно привык.
Когда юноша вернулся на палубу, старик всё еще сидел там, не движимый. Словно почувствовав чьё-то присутствие, он открыл глаза. На огромной палубе остались только они вдвоём, не считая парочки матросов, мирно покуривавших себе в стороне. Тогда, нехотя оторвав правую руку от виолы, старец подозвал Лео себе. Вблизи он казался совсем другим. Улыбка стала шире, выставляя на показ несколько золотых зубов, а голова резко откинулась назад, чтобы суметь как следует рассмотреть любопытного гостя.