Когда лёг спать, он предвкушал, как следующим утром прочитает ответное послание, вырезанное рукой Дары. Но следующим утром мысли об овраге и переписке вылетели из головы.
Гридник с чахлой бородкой с самого утра стоял на крыльце и охранял дверь. Таномир прошел дальше за забором, и перелез ограду сзади дома Боруслава.
Волоковое оконце подпола было закрыто на внутренний замок. Таномир посыпал щепотку разрыв-травы на раму оконца и послышался треск. Таномир снова дернул задвижку, потянув её в сторону. Задвижка с шуршанием открылась. Таномир засунул голову внутрь и немного подождал, привыкая к сумраку. В неясной темноте что-то шевельнулось. Он заморгал, присматриваясь. Очертания неясного обрели контур - к нему медленно приближалась бледная рожа с беззубым ртом и пустыми глазницами.
Он дернулся, стукнулся затылком о бревно, закрыл окошко и попятился.
Не столько страшно, сколько опасно. Против навов он мог использовать только одолень-траву. Таномир пошарил в карманах — пусто. Без одолень-травы бесполезно туда соваться.
Мог бы и раньше сообразить, что дом капена охраняется не только людьми. Ругая себя за недогадливость, сходил домой за магической травой.
***
Таномир хмуро посмотрел на закрытое волоковое оконце. Если вокруг дома Боруслава можно спокойно ходить, значит, нава не может выйти за границы сруба подпола.
Таномир отодвинул задвижку и закинул внутрь несколько пучков одолень-травы. Немного подождал, вглядываясь в темный провал окна. Осторожно просунул голову, высматривая в темноте беззубую призрачную рожу.
Вот за это он и любил одолень траву. Магическое растение безотказно изгоняло обратно в Навь почти любого нава. Не боялись её только самые сильные навьи создания.
Таномир залез в окошко ногами вперед.
Под ногами звонко хрустнуло. Глаза постепенно привыкали к темноте. Под ногами валялись стеклянные осколки вперемешку с одолень-травой. На стене висели два разбитых шара Сурьи, почерневшие изнутри. С потолка свисали сосульки паутины.
Он шагнул по хрустящим осколкам, вглядываясь в серую темноту. Света из оконца не хватало.
С дальней стены будто сорвался саван и приобрел очертания женщины. Из савана быстро сплелись голова, затем руки.
Таномир помотал головой. Не может быть! Одолень-трава никогда не подводила. Все обитатели Нави боятся одолень-травы. Почти все. Лицо, сплетенное из призрачного савана, улыбнулось пустым ртом. И вытянув руки, медленно поплыло к Таномиру.
Таномир не заметил, как вылетел в окошко. Свалился на пожухлую траву и судорожно отполз к забору. Восстановил дыхание. Снова рванул к окошку и резко задвинул. Пальцы дрожали.
***
- Сегодня опять останешься там на свой эллинийский. - Велемудр подпрыгнул и дотронулся кончиком пальца до сосульки, свисающей с карниза дома, мимо которого они шли на учебу. Сосулька звякнула и, отломившись от карниза, полетела вниз. Велемудр поймал сосульку, и со скрипом откусил. Предложил Боруславу. Тот отвернулся и брезгливо передернул плечами.
- Сейчас в основном азамантский. Остальные повторяем.
Зубы Велемудра перемалывали и дробили скрипящий лёд, будто крошили печеный медовый хворост. Кадык ездил по всей длине горла, проталкивая в пищевод новые порции снежной еды.
И ведь даже не заболеет. Каждую весну Велемудр смачно хрустел ледяными сосульками, но никогда не болел после ледяной перекуски. Когда пять лет назад Велемудр предложил первый раз Боруславу отведать сосульку, тот не отказался. И потом провалялся с температурой пять дней. И навсегда запомнил, что у Велемудра какой-то хладостойкий организм, которому требуется лед в желудке каждую весну. Кто знает, может, организм Велемудра так спасается от весенней простуды. Не зря говорят - «клин клином вышибают».
Велемудр изменился за те пять лет, что они знакомы. Появился пушок на верхней губе. Шея стала кадыкастой, руки обрели какую-то необычную подвижность, будто в плечи вставили старые разболтанные шарниры. Скелет раздался вширь и голос его из детского звенящего превратился в низкий с хрипотцой. А за прошлое лето еще и обогнал в росте Боруслава на полголовы.