В ту ночь, пять лет назад, заметили пожар слишком поздно. Таномир проснулся от криков петухов. Пламя было настолько ярким, что петухи приняли марево пожара за рассвет и прилежно здоровались с розовеющими небесами. Народ уже бежал, не стесняясь исподнего, с кадушками, горшками и корчагами спасать урожай.
Таномир помчался в поле с Велемудром, и они влились в живую водоносную цепь от Плоского озера до горящего дома. От пляшущего огня клубами валил густой черный дым. Вода из ведер выплескивалась у подножия огненного цветка и не давала голодному цветку уйти в поле и сожрать урожай. Огонь сдержали, а дом не спасли.
Потом долго толпа еще стояла возле дымящих обугленных черных стен и перекидывала полушепотом: «…говорят – сожгли заживо...»
После пожара землю вокруг хутора не трогала рука пахаря. Да и путник здесь был редок, никто не решался тревожить обугленные стены даже взглядом. Считалось, что это место проклято. Может, так оно и было: после ночного несчастья в этом поле появлялись навки. То полудница танцует, то огневушка проскачет, то анчутки за ноги хватают.
Навы все разные. Полудницы и полуночницы сразу нападают, как в круг войдешь. Если полудницы просто силы выпьют, то полуночницы могут и жизнь забрать — не успеешь из круга выскочить — считай, пропал. Древяницы же, наоборот, заплутавшему путнику в лесу еще и помогут — выведут из леса. А болотников не тронешь — и тебя не тронут. Но и в трясине будешь тонуть — не помогут.
Люди боялись навов, крадущих детей, сосущих жизнь, морок наводящих. И полунавы, застрявшие на грани двух миров, тоже пугали людей. Естественный страх перед неизвестным.
Этот страх смешал всех навов из светлой и темной нави и заставил людей ненавидеть подряд всех диких навьих тварей. Скоро так и начнут шарахаться от живущих в одном дворе с человеком родных домовых, банников, овинников, хлевников, колодезников.
Таномир с Велемудром близко походить к останкам хутора не стали, обогнули справа, и пошли к городу. Над слоем крыш теремов и горниц тянулись ввысь остроконечные крыши капищ. Разрезанные луковицы башен, покрытые глянцевой глазурью, отражали полуденное солнце.
- Как ты думаешь, они спаслись? – спросил Таномир, когда место пожара осталось позади. - В толпе говорили, что их сожгли заживо.
- Не нужно верить всему, что говорят. Они успели убежать. Куда – не ведаю.
- Разве?
- Да, Зорьку я с детства знал, они с Милой в детстве бегали везде. Ох, и мастерица была сказки рассказывать. Как напридумывает, как нарасскажет! Слушаешь её и не знаешь, быль это или небыль. И полунава этого лечил пару раз. Из Булыжниково он был. Красивый такой, высокий.
- И ты молчал? Я же никому ни слова!
- Я верю. Но чем меньше людей знает тайну, тем больше она тайна. - Помолчав, добавил: - А ведь раньше могли убежать. Сомнения у неё всё были.
- В чем?
- Да во всем, в их любви, например, взяли бы и убежали бы в другой город или деревушку какую. Нет, дождалась, когда весь город узнал, и только тогда убежали»
- А если и там про них узнают?
- Вот видишь. Для этого и нужны тайны.
Наверно, Велемудр прав. Разор, жених Зорьки - отказался от Зорьки прямо перед алтарем. Опозорил Зорьку на весь город, а потом и разум затмило.
- Может это к лучшему? – спросил Таномир.
- Что сожгли дом?
- Нет, я про Светку. Ну, у человека ведь судьба. От неё не убежишь. Может к лучшему, что Светку именно в детстве сделали навкой. Если бы она была взрослой, она бы долго ходила полуржавницей. Ходила бы как неприкаянная. А так раз - и всё
***
Перед Сорокиными днями в город съезжались купцы с самых дальних краев. Как только они вошли в город, их обступила суматоха ярмарки.
Этим летом не было среди купцов дальних стран, только асы с юга в цветастых свободных одеждах громко зазывали и обещали выгодный мен. Местные купцы в нарядных белых рубахах с красными узорами, стояли возле прилавков молча.