– Оно понятно… Но мы очень, очень рады, что вы у нас есть. Такая хорошая пара, такие молодцы!.. Вы, кстати, деток не планируете?
Олег улыбнулся:
– Пока нет. Да мы пока сами себя не ощущаем особо-то взрослыми, – усмехнулся он. – А если серьезно, не то время сейчас. Когда такие события происходят. Сегодня родим ребенка, а завтра нас посадят за веру, и что с ним будет? Страшно.
– Ну да, – Валентина призадумалась. – Страсть, что творится, я как почитаю наши новости, у меня давление поднимается... Вот чем мы им мешаем? Библию читать – преступление, о Христе говорить – преступление. Хватают, садят братьев… Да сроки-то какие! За убийство меньше дают…
– Это за то, что мы говорим о своей вере, они называют это “разжиганием розни”… А то, что они про нас всякую грязь по телевизору говорят – это не разжигание розни, это другое, конечно...
– Семьи, они говорят, мы разделяем. Да у нас самые крепкие семьи! – Валентина показала рукой на Олега, имея в виду их с Аней. – А сами садят ни за что братьев, детей оставляют без отцов, жен без мужей. Кто разделяет-то?
– Но мы ведь знали, что так будет, – Олег постарался успокоить пробудившееся в нем и в Валентине возмущение. – Иисус предупреждал, что за его имя все будут нас ненавидеть. Его, безгрешного, казнили, чего же нам ждать обычным людям…
Старушка горько поджала губы, тяжело вздохнула и расстроенно махнула рукой.
– Но «кто выстоит до конца»… – подмигнул ей Олег
– «Тот спасётся», – закончила Валентина с улыбкой. Взгляд ее устремился вдаль, в окно, за которым шумели улицы города, полного не знающих Бога людей. – Только бы выстоять…
5
Кирилл стоял у окна спальни, сгорбившись, зажмурившись и уперевшись сжатыми кулаками в шершавый пластик подоконника. Лерины слова звенели в пространстве комнаты, словно сталь, и словно сталь, вонзались в уши. Дрожащим голосом она обвиняла его, что ему на всё наплевать, на нее, на сына, что для него существуют только работа с непредсказуемым графиком, алкоголь и эти дурацкие, бесконечные «танки», что он не мужик вовсе, кем бы он там ни работал, если уже второй год не может закончить этот проклятый ремонт в квартире, если сын его не видит, а жена чувствует себя мебелью.
– Нас тут нет вообще для тебя, мы пустое место! Тебе лишь бы только в комп этот свой врастать корнями, как пень, и пиво глушить каждый вечер!
– Заткнись!!! – заорал Кирилл, разворачиваясь. Закипавшая всё это время кровь хлестнула в голову и сорвала все хлипкие барьеры. Настал его черед, и ругань забила из него ключом, как нечистоты из прорванной трубы. Крича и тараторя взахлёб, он наступал на опешившую жену, тыкал в нее пальцами и припечатывал ее уже своими упреками. Словно топтал очередного бандита тяжёлыми сапогами, вколачивая в асфальт и отбивая желание сопротивляться и качать права. Брызгал слюной, замечал это, но не осекался. Не хотелось прерываться, так сладко было это чувство, с которым он избивал ее словами…
В какой-то момент Кирилл даже замахнулся на жену кулаком, и она испуганно упала на кровать. Он замер и услышал, как затихает звенящее эхо его крика. Эхо было отвратительным.
– Достала… – пробормотал он, делая шаг назад. Развернулся и пошел в ванную.
Рванул на себя дверь и остановился: под раковиной, вжавшись в борт ванны, сидел Захарка. Мальчик зажимал уши ручками и жмурил глаза. Когда зашёл отец, ребёнок вздрогнул и с ужасом на него посмотрел. У Кирилла сжалось сердце от стыда. Он осторожно прикрыл за собой дверь, шагнул к ребенку и присел перед ним на корточки.
– Тихо, тихо… Все нормально, малой, – звучало фальшиво и глупо, он ненавидел себя. – Папа с мамой ругаются опять… Ты прости, что напугал…
Кирилл протянул было к сыну руку, но тот испуганно отпрянул. Сердце обливалось кровью, Кирилл прикусил губу. Было слышно, как в спальне всхлипывает Лера. Он чувствовал себя уродом...
– Иди, успокой маму, – неуклюже пробормотал он.
Вот же папаша…
Мальчик нерешительно вылез из-под раковины, не поднимая глаз, обошел отца и выскользнул в коридор. Кирилл поднялся, присел на борт ванны и облокотился на раковину. Опустил лоб на ладони. Ничтожество… Поганое ничтожество ты, Киря, а не отец. Сыну четыре годика, а ты заставляешь его такое видеть, калечишь психику с малых лет. Орете друг на друга при нем. Чуть не ударил мать на глазах у ребенка…
Как ты дошел до такого? Ведь начиналось все совсем не так. Ты же сходил по ней с ума и носил на руках. ...Но и она была совсем не такой, какой стала теперь.
Он понимал, что глупо винить во всем ее одну. В конце концов, она ведь по делу его пилит. Но что-то в нем, какое-то злое упрямство, не давало прислушаться и задуматься всерьез. Он твердил ей и себе, что имеет право на отдых после такой работы, что будет жить так, как ему хочется. Находил массу причин для ответных упрёков. А внутри понимал, что она права, и это бесило, он злился на себя, злился на нее. Но на себя-то не поорешь, себя не припечатаешь словами. А вот ее можно. Что он и делал. И каждый раз чувствовал себя дерьмом.