Это дворец их королевы Шахрнаваз. Жажда золота для них превыше всего, и прямо сейчас я чиню ей алетиометр. Пока не закончу, она меня не отпустит.
–Откуда он взялся? Это мой?
Наверное. Пан считает, что да.
–Его у меня украл грифон. Он сильно сломан?
Циферблат сломан, но я извлёк его вместе с механизмом, а золотой корпус перекую, придав ему другую форму. Королеву интересует только золото. Все важные детали я сохраню и установлю потом в другой корпус.
–А у меня есть игла и стекло!
Пока Лира это писала, прозвучал свисток, и она ощутила лёгкую вибрацию: двигатели начали вращать винт. Она посмотрела в иллюминатор и увидела, что набережная и стоящие за ней здания медленно отдаляются. Паром выходил в открытое море.
На камне вновь возникли слова:
Ионидес с вами?
–Да. Столько всего нужно рассказать, что даже не знаю, с чего начать. А ты с ним знаком?
Когда я был в Алеппо, он пришёл ко мне сам, а потом привёл в посольский сад, где ты спала.
–Это когда тебя забрали грифоны?
Да.
–А Пан был с тобой?
Нет. Уже у грифонов.
–Он был в Хан-аль—не знаю, как пишется—прямо передо мной. Там грифон и схватил человека, забравшего мой алетиометр, и с ним улетел. Его крадут снова и снова.
Я сам украл его у Бонневиля во время потопа.
–Украл, конечно! А потом отдал мне!
–Спроси, как он намерен оттуда выбраться,—сказала Аста.
–Аста интересуется, как ты намерен оттуда выбраться. И я тоже.
На спине грифона. Пан знает, как с ними разговаривать. Красно-как?
–Красноводск. С другой стороны Каспия. Когда ты закончишь ковать золото?
Ещё день или два. Ах да, здесь ещё ведьма. Она пытается заключить союз между их народом и грифонами, впервые в истории. Чтобы сразиться с Магистериумом, потому что его войска уже движутся на восток.
Лире потребовалось время, чтобы это переварить.
–Просто так много всего,—написала она и остановилась. –Я, наверное, тебя задерживаю. Тебе нужно делать эту золотую штуковину. Но как же здорово было поговорить! Этот камень не откажется вдруг работать, нет?
Не думаю; и да, это здорово. Кажется, эти камни называются «магнетитовыми резонаторами». Мой мне прислала Гленис Годвин из Оукли-стрит. Но откуда они взялись изначально, понятия не имею.
У Лиры в голове щёлкнуло. Мир мёртвых—галливспайны—у них были устройства наподобие, чтобы общаться с их командиром, находившимся где-то далеко…
–Я, кажется, знаю. Но это потом.
Немного поколебавшись, она написала:
–Береги себя и работай хорошо. С любовью, Лира.
Возможно, это было слишком. Но поздно: слова уже таяли в камне. Паром набирал скорость, выходя в плавание через Каспийское море.
* * *
Главной отличительной чертой Жоржа Парментье, приходского священника восточного берега Женевского озера, была чрезвычайная скромность. Его деймон имела вид землеройки; и даже она иногда находила его робким. Когда она ему это говорила, он в ответ извинялся; её это раздражало, но она была слишком добродушна, чтобы его за это упрекать. Он ничего не мог с собой поделать, и она это понимала. Жизнь, которую они вели в небогатом приходском доме тихого пригорода, была упорядоченной, целомудренной и простой. Он даже не догадывался, как любят и ценят его прихожане, как доверяет ему начальство, как широко известна его репутация. Он был глубоко поражен, оказавшись сперва в Высшем совете, а теперь в его небольшой фракции, возникшей, казалось, не чьей-то волей, а почти естественным образом, чтобы противостоять всему, что делает Президент—если он, Парментье, правильно понимал суть дела. Способность понимать суть тоже была одним из качеств, которые он в себе недооценивал.
–Что же нам делать, Сильви?—спросил он, потягивая утренний травяной чай в маленьком саду. Лето ещё не наступило, но день начинался с солнца, греться в лучах которого, сидя под ореховым деревом, было очень приятно.
–Выяснить все подробности, конечно,—сказала его деймон.
–Да-да, тут нет никаких сомнений. Но с чего начать? О чём спросить в первую очередь?
–Что нас больше всего отталкивает?
–Совет. Мне категорически не следовало соглашаться в него войти.
–Не следовало; да ты и не хотел. Потому и согласился. Чтобы ещё раз почувствовать, что приносишь себя в жертву.
–О, нет-нет, не преувеличивай. Я чувствовал, что должен это сделать, невзирая на дискомфорт.