–У вас есть план?—спросил он у Малкольма.
–Даже два. Тут всё ещё посольство?
–Нет.
–Тогда один. Где те ворота?
–Сюда…
Воющая сирена быстро приближалась. Вскоре с другой стороны зазвучала ещё одна.
Пока они изо всех сил спешили к воротам, солнечный свет вдруг замерцал, словно бы наверху мелькали чёрные тени. Малкольм на миг подумал, что это сверкающее кольцо, его личная Аврора—но нет: едва лишь первый фургон, треща натужно работающим двухтактным двигателем, миновал ворота, звуки сирены резко усилились, мерцание прервалось, и сад вновь залило яркое солнце.
–Что-то происходит,—воскликнула Лира, озираясь. –Что-то ещё…
Они всё ещё были на тропинке: до группы деревьев, в тени которых располагались вторые ворота, им оставалось ярдов сто. Фургон, закамуфлированный под пустыню, резко затормозил, разбрасывая по сторонам гравий. Сирена на нём продолжала выть, а позади показался из-за деревьев другой, уже с надписью «Полиция».
Малкольм склонился к Асте и прошептал: «Что бы ни случилось, чего бы это ни стоило, будь с ней».
Он и Ионидес, каждый со своей стороны, придвинулись к Лире. Переложив трость в левую руку, правую Малкольм сунул в карман и вынул небольшой пистолет. Лира достала из рюкзака боевую палку, а у Ионидеса, как оказалось, был нож.
Сирены, одна впереди, другая сзади, по-прежнему завывали, заставляя воздух в саду звенеть и вибрировать так, что это граничило с галлюцинацией. Из задней двери первого фургона посыпались вооружённые люди. Они подбегали и выстраивались в шеренгу, беря каждого из троицы на прицел—и тут над ними вновь замелькали тени: это выглядело так, словно их обмундирование обрызгивают холодной водой.
Несколько солдат, подняв головы, запнулись и стали отступать; один упал. Ещё двое развернулись и обратились в бегство.
Сидевший в первом фургоне начальник отдал приказ водителю, и сирена смолкла. Мгновение спустя смолкла вторая, и тогда все услышали что-то ещё: звуки бьющих по воздуху огромных, размером с лопасти ветряной мельницы, крыльев.
Малкольм не отрывал глаз от солдат, просчитывая: первым—сержанта; и сразу прикрыть собой Лиру; затем—того верзилу; но эти тени… казалось, мерцает само его зрение; и если это не скотома, то воздействие на его сознание было таким же: свежий взгляд, откровение, открытие окон, в которые мир видится по-другому…
Ночная битва высоко в небе над пустыней… Неужто те существа теперь появились здесь? Он поднял глаза, но солнце слишком слепило взгляд.
Ионидес вскрикнул, и Малкольм с Лирой, повернувшись, увидели, как трое солдат, руководимые одетым в сутану мужчиной с серым лицом, валят его на землю.
Прежде чем они успели прийти на помощь, один из солдат, набравшись храбрости, стал стрелять с небо—и немедленно спикировавшее оттуда громадное существо унесло его, вопящего, к верхушкам деревьев, чтобы оттуда сбросить. Крики прервал лишь удар тела о землю.
Лира спрятала лицо у Малкольма на груди.
В небе проносятся всё новые тени… родной, до боли знакомый голос зовёт Лиру по имени… она кричит во всё горло: «Пан! Ах, Пан! Я здесь! Сюда!»—и, задрав голову, прикрывая ладонью глаза, изо всех сил вглядывается в стремительное мелькание теней на фоне слепящего солнца…
Гром выстрелов, крики людей, раздающийся с неба оглушительный рёв…
Ионидесу тем временем смогли надеть наручники, но он продолжал бороться, пока один из солдат не оглушил его сзади дубинкой. Малкольм обрушил на солдата трость и рассёк ему череп; тот упал, вновь вскочил и, безумный, бросился наутёк—но двое других схватили Ионидеса и поволокли к фургону. Лира тянула Малкольма за руку и, подняв к небу лицо, кричала что-то, чего он не мог разобрать. Он освободил руку, чтобы дотянуться до Ионидеса и попытаться вырвать его у солдат—но прежде, чем успел это сделать, кто-то, чья мощь превосходила любую, с какой Малкольму приходилось сталкиваться, обнял его за плечи, оторвал от земли и, хлопая огромными крыльями, стал поднимать всё выше и выше—над садом, над крышами, над всем городом. Лира закричала: «Малкольм! Малкольм!»,—но она была там, внизу, на земле; а Аста—Аста с ней рядом: он же наказывал ей не оставлять Лиру, что бы ни произошло.
В этом сокрушительном вихре чувств и эмоций: боли, шока, страха за Асту и Лиру, Малкольм обнаружил, что всё ещё в состоянии ясно мыслить; и мысли его были о том, что существа, унесшие его в небо—как бы они себя ни называли, как бы ни называли их поэты—были созданиями того же рода, что фея Темзы и древний великан из речного русла; что раньше он уже имел с ними дело, и что в итоге он выжил, и Лира тоже.
9. Золото и золото