Этот дворец, напротив, был строг и чист; в нём пахло лишь снегом и горным воздухом. Грифонов явно больше интересовали пропорции, чем обильный экстравагантный декор, так впечатлявший Йофура Ракнисона. Единственным цветным предметом в зале был ковёр, тем более поразительный из-за своего контраста с остальным интерьером и из-за того, что его, должно быть, расстелили за те немногие минуты, что Малкольм и Пан провели в гостевых покоях.
Оба они ждали какой-то церемонии, предваряющей появление королевы—шествия, музыки или официального объявления,—но это потому, что, хотя в Англии ни одному из них не случалось присутствовать при появлении коронованных особ, оба они вышли из Оксфорда, а там мало что делается без церемоний.
Здесь же ничего подобного не было: просто в какой-то момент королева, выйдя из коридора, выступила на переливавшийся на ковре солнечный свет.
В том, что это она, не было никаких сомнений. Она была выше ростом и старше большинства других грифонов, её коричневое оперение перемежали белые перья, но главное—во всём её облике чувствовались величие, уверенность и спокойная твёрдая аура власти, очевидная всем вокруг. Малкольм мгновенно понял, что им с Паном нужно быть крайне осторожными. Кто-то же отрезал язык их слуге…
Он сделал пару шагов, словно желая освободить для неё больше места—но в реальности для того, чтобы солнце освещало его целиком. Затем поклонился и очень чётко произнес:
–Ваше величество, меня зовут Малкольм, а моего товарища—Пан. Хотел бы вас поприветствовать от имени моей родной страны.
–Вы здесь не за этим,—ответила она. Её голос был по-орлиному резок, однако обладал почти человеческой выразительностью. И Макольм вновь сказал себе: «Будь осторожен!»
–Нет, Ваше величество. Ваши подданые спасли меня и моего спутника от большой опасности, за что мы им глубоко признательны. Мы так далеко от своей страны, поскольку направляемся на восток в поисках ценной вещи, которая была утеряна. Думаю, нам предстоит ещё долгий путь, прежде чем мы сможем её найти.
–Гуля, моя придворная, рассказала мне нечто, что я нахожу трудным для понимания. Что это в точности за вещь, которая вами утеряна?
–Воображение,—сказал Малкольм.
–Разъясните мне, что это.
–Можно, я скажу, Ваше величество?—вмешался Пан.
Королева повернулась к нему. Гуля стояла, не шелохнувшись, но Малкольму показалось, что в её широко раскрытых глазах засквозил ужас. Пан вышел вперёд, на свет, и встал рядом с Малкольмом.
–Ты знаешь, что такое это воображение?
–Полагаю, что у вас, Ваше величество, есть как внешнее королевство, так и внутреннее. Так ли это в действительности?
–Да.
–Мы, человеческие существа,—вернее, часть из нас,—думаем так же. Некоторые нет, но большинство—да. То, с помощью чего мы перемещаемся между внешним королевством и внутренним, и есть воображение.
Кажется, его ответ заставил королеву задуматься. Она медленно поворачивала голову, переводя взгляд на Пана, на Малкольма, на своих придворных, на величественный горный пейзаж.
Вновь остановив его на Пане, она спросила:
–Все из вас лишились этой вещи?
–Нет,—ответил он. –Только один человек, девушка. Она—другая часть меня. Это её воображение мы ищем.
Малкольм вспомнил сложенные вчетверо страницы, переданные ему Ионидесом на вилле, под апельсиновым деревом: текст речи «Воображение: ложная доктрина, соблазнительная и опасная», которую собирался, а может, уже произнёс, Марсель Деламар. Неужто грифоны и впрямь ничего не знают о воображении? Может, они просто используют для него другое слово?
Королева заговорила вновь.
–И вы хотите продолжить ваши поиски?
–Больше всего на свете, Ваше величество!
Опять пауза, во время которой она взглянула на визиря, на Гулю, на Пана, и вновь перевела взгляд на Малкольма.
–Я слышала, ты ремесленник. Искусный мастер.
–В царствах золота, откуда я родом, искусный мастер—важнейший человек в королевстве.
Она медленно кивнула, словно обдумывая этот вопрос.
–Это правильно. Что ж, мастер Малкольм, тебе предстоит жить здесь до тех пор, пока ты не выполнишь моё задание. Один из предметов в моей сокровищнице сломан. Почини его для меня. Верни ему исходный облик—и мы доставим тебя в любую точку мира, куда пожелаешь. Пока я не буду удовлетворена, ты останешься здесь.
По её кивку визирь отошёл в сторону, пропуская вперёд мужчину в фартуке ювелира, несущего на вытянутых руках какой-то покрытый тканью предмет. Он положил предмет на ковёр, откинул ткань—и Малкольм с Паном с обмерли.
Предмет был размером с ладонь Малкольма. Его блестящий золотой корпус, помятый и искорёженный, треснул. За расколотым надвое циферблатом слоновой кости виднелись колёсики, тяги и шестерни; некоторые свисали и болтались. Ясно, что он никогда больше не заработает, но сомнений не было. Перед ними лежал алетиометр—или то, что когда-то так называлось.