–Чтобы её хранить, тебе нужно что-то понадёжнее листка бумаги.
–Знаю, но…
–Мы что-нибудь найдём. Или сделаем.
–Малкольм бы точно сделал.
–Конечно.
–Интересно, он смог бы сделать другой алетиометр?
–Если у него будет время, и инструменты, и золото, и… то, из чего сделана игла—думаю, смог бы.
Лира убрала иглу обратно.
–Вам раньше когда-нибудь приходилось быть друг от друга вдали так долго?
–Нет, ни разу. Было достаточно знать, что, если это понадобится, мы сможем.
–А вы знали ещё кого-нибудь, кто мог разделяться?
–Нет.
–Значит, вам не случалось видеть подобных штук.
Она нашла в рюкзаке маленький чёрный блокнот: clavicula adiumenti, и выложила его на стол. Аста раскрыла его, подцепив когтем, и стала внимательно изучать.
–Имена с адресами… аж до самого Хорезма.
–Это всё люди, способные разделяться.
–Откуда он у тебя?
Лира рассказала, как обнаружила его в рюкзаке убитого учёного, как выяснила, что это такое, и как нашла мага Агриппу в Праге и принцессу Кантакузино в Смирне.
–А там есть кто-то из Баку?—спросила Аста.
Лира полистала блокнот и нашла имя и адрес:
Гораций Грин: Баку, проспект Гусейна Джавида, вилла «Виктор Гюго», 23
–Английское имя,—сказала Лира.—Может, сходим к нему.
Она закрыла блокнот и продолжила:
–И всё же, странно. Казалось бы, мы всё равно должны чувствовать друг друга—в смысле, человек и его деймон,—даже если мы не рядом…
–Но ведь такая тесная связь возникает ещё и оттого, что мы смотрим друг другу в глаза, слышим, как звучит голос, ощущаем друг друга физически. Мы мыслим телом, мы понимаем телом, а не каким-то отвлечённым абстрактным умом. Умом я могу предположить, о чём думает и что чувствует Малкольм—и, вероятно, буду права, но знать это наверняка смогу, только если он будет рядом, и я увижу это в его глазах и услышу в голосе.
–Да… Но если, предположим, произойдёт что-то ужасное: несчастный случай, или же, я не знаю, что-то подобное, мы должны это ощутить. Когда Пан в Оксфорде увидел убийство, я, кажется, что-то почувствовала: шок или что-то вроде. Одновременно с ним.
–Да, и если это будет достаточно сильный шок…
–Мы оба умрём.
Обе они на время смолкли.
–Худшее, что может случиться,—сказала Лира,—это быть не с ними, когда…
Она не закончила, но этого и не требовалось: Аста и так её поняла.
В дверь купе постучали. Лира несколько раз моргнула, собралась с силами, села прямо и сказала:
–Войдите!
Это был Ионидес. Он быстро зашёл в купе, протиснулся на сидение напротив и тихо сказал:
–В автобусе агент Магистериума. Один как минимум, но может, и больше.
–Кто-то, кого вы знаете?
–Да.
–Он вас тоже узнал?
–Нет. Не думаю.
–Кто он такой? Где вы видели его раньше?
–В Бухаресте, два года назад. Тогда он называл себя Думитриу.
–Он вас знает? Сможет сейчас опознать?
Ионидес покачал головой.
–Не вижу причин. Мы с ним не общались.
–Как вы узнали, что он агент Магистериума?
–В Бухаресте я наблюдал, как он передаёт некие бумаги тому, кто точно представлял Магистериум. Позже я видел их двоих вместе с ещё одним человеком. Я смог это сделать, поскольку он проявил неосторожность.
–Может, вам теперь лучше не идти на своё место? Оставайтесь здесь.
–Нет, мисс Сильвер. Оттуда я смогу за ним наблюдать. Примерно через час будет десятиминутная остановка. Тогда нужно быть особенно начеку. У вас при себе ваша палка?
–Да, под рукой.
–Если придётся ею воспользоваться, бейте изо всех сил.
Прислушавшись предварительно у двери, он вышел и плотно её закрыл.
–Ну что же…—вздохнула Лира.
–Это немного странно,—сказала Аста.—Я думала, мы уже в местах, где у Магистериума нет власти. Взять хотя бы колокол «Ангелус»…
–Я не очень в курсе, о чём ты.
–Он был в числе запретов, введённых Кальвином, когда тот стал Папой—последним Папой. Контроль Магистериума всегда был настолько полным, что малейшие признаки вольнодумства искоренялись немедленно. А эти убийства на собрании производителей роз в Писидии… Хотя, ты же об этом не знаешь: мы до сих пор навёрстываем упущенное.
Аста рассказала Лире про собрание, проходившее в зале театра, про вторжение людей с гор и про то, как Малкольм убил их вожака.
–Он что—просто взял его и убил?
–Тот человек сперва сам убил ни в чём не повинного фермера. И они бы продолжили убивать. Это был наилучший выход из ситуации. Тот, что позволил всё сразу остановить. И, вообще-то, единственное, что ему оставалось.
–А Малкольм… Он убил много людей?
–Одного он убил, чтобы дать жить тебе.