— Я хотел борщ! Ты, что не в состоянии угадывать желания любимого мужчины, овца безмозглая? — рявкнул он, испытывая моральное удовлетворение, что она, наконец, терпит побои без жалоб. Уразумела свое место!
— Я сейчас исправлю, — дрожащим голосом, пролепетала девушка.
— Не надо, — жестко процедил парень, — пошли ужинать тем, что ты там настряпала.
Молча ковыряясь в тарелке, девушка думала о том, о чем просила ее сегодня Ирина Петровна: проанализировать, почему в ее сон пришел именно Тоша, как символ защиты и покоя? Может, она просто скучает по старым временам? Думает о тех людях, которых сама оттолкнула год назад, когда они попытались вмешаться в зарождающиеся отношения с мужем, которые казались им неправильными? Только закатив скандал, ей удалось отстоять свое мнение, и постепенно семейная жизнь поглотила ее, выдворив дружбу за ворота. Ведь, Иван так ревнив…
— Что не ешь? — цыкнул он, грохнув вилкой об стол. — Тощая, как смерть! Как у нормального мужика может встать на тебя? Блевать тянет!
Подчинившись, она начала запихивать в себя перцы, не чувствуя вкуса, и предательские слезы все же возникли в уголках глаз. В этом он был прав, ее вес стал слишком мал для среднего роста. Ребра торчали так явно, что напоминали доску для стирки, а грудь почти исчезла. Не женщина, и не подросток. Нечто посредине.
— Сходила до матери?
— Да, — солгала она, все так же, не поднимая глаз от тарелки. — Спасибо, что спросил.
— Завтра меня не жди, будет встреча одноклассников, сама понимаешь, — вдруг смягчился Иван, заставив ее мелко задрожать. Это было началом его романтического настроя...
Молча, и без претензий выдержав акт насилия над собственным телом, она уткнулась в подушку, старательно делая вид, что спит. Почему ей не хватает сил сказать матери правду? Или хоть кому-то? Ирина Петровна настаивает на этом, но сама молчит, ведь, врачебная тайна – штука суровая. Синяки и ссадины удачно скрывает пудра, а вот душевные раны видны все больше. Сама к этому пришла, чего жаловаться теперь?
Дождавшись, пока Иван захрапит, насытившись и едой, и ею, она неслышно поднялась с кровати, и устало побрела на кухню. Чашка дымящегося кофе немного приводила в себя хотя бы на уровне физических потребностей. Сделав большой глоток, она слегка нахмурилась, оглядев, как на ней некрасиво повис халат. Конечно, у мужа есть право возмущаться.
Достав небольшую тетрадь в маленьком проеме стены, она взяла с полки ручку. Все-таки, это глупо. Вести дневник, чтобы освобождать сознание от психологических травм? Иногда у ее психолога странные запросы, правда? Но, в принципе, она и раньше его вела, так что...
"Не знаю, бежать ли мне? Как жить в этом кошмаре не знаю тоже. Я где-то в "нигде". Физической боли уже не чувствую, и, кажется, сознание начинает закрываться. Наверное, я начала признавать, что сама разрушила собственную жизнь, своими руками…
Ложь, что я люблю мужа дается все проще. Даже забавно. Как будто заезженная пластинка. Да, люблю. Да, жду. Да, тоскую…
Нет, я не ищу оправданий. Не жду помощи, наверное, потому что не заслуживаю ее. Я, ведь, сама на это пошла, так зачем втягивать родных людей в это чудовищное дерьмо? Мамочка умрет от горя, если когда-нибудь узнает подробности моего позора. Хорошо, что теперь у нее есть Игорь, и мы видимся настолько редко, что мои физические уродства успевают заживать.
Не понимаю, зачем писать об этом сюда? Разве это освободит меня от Ивана? Вряд ли! Впрочем, не могу не признать, что иногда легчает. Когда мы познакомились, он обложил меня со всех сторон, незаметно вытеснив всех остальных, и заполнив их собой до основания. Был так мил, что мне даже показалось, что я могу влюбиться в него, но именно тогда, когда я решилась жить с ним, увидела его истинное лицо. Конечно, он расходился постепенно, все чаще находя причины, чтобы отыграться на мне за все свои жизненные неудачи, но страшно то, что я привыкла, и начала воспринимать это, как должное. И теперь я даже не могу смотреть в зеркало…"
Слезы изрядно размочили страницу, и девушка свернула писанину, устав от собственных соплей. Хватит вести себя, как размазня, иначе опять влетит от мужа.