После двухдневного отдыха, повысили планку и за день двумя группами покорили Эльбрус. Как не нравилось Паше слово «покорять». Он мне всегда говорил: «Это не ты покоряешь гору, а она тебя, и то, что ты достиг вершины, не твоя заслуга, это гора позволила на себя взойти!». Ох уж эти романтики…
В тридцать девятом мы вновь встретились с братом, на этот раз в Тянь-Шане, у подножья горы Хан- Тенгри. Погода стояла пасмурная, но однажды вечером, сквозь разрыв в плотных облаках мы увидели её вершину, подсвеченную оранжевыми лучами заходящего солнца. Помню, брат спросил:
— Как думаешь, может и там есть волшебные сады?
— Хм, тетя Марта дальше наших Альп не выезжала, кто знает… — с улыбкой ответил я. Возникла неловкая пауза, брат прошептал:
— Да, тетя Марта…мне её так не хватает.
— Предлагаю это восхождение посвятить в её честь! Если бы не она, боюсь предположить, как бы все сложилось,— похлопав Джули по спине я пошел в палатку, а он остался наблюдать за той, что должна завтра нам покориться.
Мы взошли на Хан-Тенги, вместе с Пашей установили красный флаг. Это чувство, когда стоишь на вершине мира, переворачивало все внутри. Имей ты богатую, разнообразную жизнь, путешествуй по всему миру, но нигде не увидишь и сотую долю той красоты, что открывается здесь, на высоте семи километров над уровнем моря. Сфотографировавшись на память, мы отправились на спуск.
Конец «золотого века» моей жизни пришелся на зиму сорокового года. К подножию Сонгути расположенной на центральном Кавказе прибыли две группы, наша с Пашей — двадцать человек и группа Джули — семнадцать человек. По доброй традиции я стал проводником брата. В первый день восхождения, погода сильно ухудшилась, поднялся буран, пришлось все отложить, ждали три дня. Погода разгулялась на четвертый, но времени у брата и его группы оставалось мало, через два дня им нужно было возвращаться домой. Поэтому мной было принято решение о скоростном подъеме. Группа Паши отправилась вперед, мы за ней. Когда достигли высоты три километра, ветер усилился, задувал под шапку. Переставляя ногу на соседний уступ, внезапно, сверху услышал шум, что-то вроде треска. Подняв голову, булыжник с высоты летел мне прямо в голову. В последний момент удалось чуть уйти в сторону, поэтому удар оказался скользящим, тем не менее, нестерпимая боль пронзила половину лица, в глазах все начало темнеть. Не в силах больше держаться, я рухнул вниз.
В себя стал приходить от мерного покачивания, сначала и не понял, где нахожусь. Перед глазами маячил бриллиантовый снег, то и дело, приправляясь каплями крови. Вскоре понял, брат тащит меня на спине обратно, в базовый лагерь.
— Где остальные? — еле вымолвил я.
— На подъеме, держись братишка, я тебя дота…
Последних слов так и не услышал, черная поволока и боль вновь затянули сознание, очнулся уже в госпитале.
Камень, упавший на меня, был не особо-то и большим, однако устроить сильное сотрясение мозга с переломом скулы и обширным рассечением он смог. Благо очки спасли от потери глаза. Не убери тогда голову, был бы труп. Сейчас жалею о том, что все-таки сдвинулся в сторону, лучше бы я тогда погиб. После несчастного случая, Джули хотел свернуть восхождение, чтобы доставить меня до базового лагеря, но его группа отказалась, так как вершина была уже очень близко, они предложили оставить меня, а на обратном пути забрать. Брат отказался, и в одиночку спустился со мной вниз.
В госпитале пролежал месяц. Все это время Марина с Пашей навещали меня. Брат так и не пришел, его время пребывания в Союзе кончилось. Он оставил записку и пообещал в ней приехать, как только появится время. Сказал не падать духом, а то розовых садов мне не видать. В один из этих хмурых дней, Марина сообщила, что ждет от меня ребенка — это была самая лучшая новость за последние недели, а так же она стала жирной точкой ознаменовавшей конец счастливых времен.
Сорок первый год пришел внезапно, зима выдалась холодной, а вот лето откровенно жарким. К моменту вторжения моих сородичей в Союз, я уже имел советское гражданство, звание мастера спорта по альпинизму и не затухнувшую за долгие годы ненависть к фашистам. Больше всего меня расстраивало, что соплеменники подверглись этой заразе, нацизм — та же каша, только с другим маслом. Я безумно негодовал, когда узнал что, и австрийцы, мои земляки встречали с цветами этих новоиспеченных выродков. А когда на Кавказе в сорок втором стало известно, что почти треть егерей, с которыми мы сталкивались, были родом из моей родной Тироли, я полностью отчаялся в жизни, предатели! Их заставили лизать ботинки, а они восприняли это как дар с выше. Не будем забегать вперед.