Шли месяцы, наше горное подразделение боролось с захватчиками в верховьях центрального Кавказского хребта, соперники попадались в большинстве своём из первой горнострелковой дивизии, прозванной солдатами «Эдельвейс». Их подготовка была намного лучше нашей, но и мы не лыком шиты, перевал за перевалом чистили Кавказ от коричневой чумы.
После победы наших войск под городом Сталина, прыти у оппонентов поубавилось, под угрозой окружения им пришлось отступать, легче война не стала, но аромат победы уже витал в воздухе.
В начале января вернули себе гостиницу «Приют одиннадцати», а спустя четыре дня я ботинком сбил ненавистную тряпку с вершины Эльбруса, тем самым вторично покорив его, самую высокую точку Кавказского горного массива. Всю дорогу к вершине вспоминал, как мы с Джули тогда карабкались на него, а он причитал: «Самая высокая, самая высокая! Глупости, да наш Гросглокнер выше!»
Все началось двадцатого января. Наша группа отдыхала в «приюте», когда на связь вышел командир бригады и сообщил, что в районе неподалеку, в южной части перевала Хотютао, воздушной разведкой были замечены вражеские солдаты, примерно в трех днях пути. Перед нами ставилась задача, скооперировавшись со стрелками Егорова, нагнать противника и уничтожить.
Натянув маскхалаты, упаковав рюкзаки и взяв ледорубы, встали на лыжи и выдвинулись в путь. Через сутки встретились с отрядом Егорова. Тут меня ждал сюрприз. Замом Егорова оказался, как вы думаете кто? Паша! Мой друг с которым нас разлучила война еще в сорок первом! Мы крепко обнялись и от души посмеялись, радостно было видеть его живым. Мир тесен, а Кавказ куда уж там, еще теснее. Разбив лагерь на ночевку среди заснеженных сосен, выставили караул. Всю ночь с ним вспоминали былые времена, покоренные пики и поминали павших товарищей. Он спрашивал о Марине и Джули. Про жену с сыном я ему рассказал, а вот от брата вестей, к сожалению, не было. Оставалось гадать, как он там, дома.
Через два дня вышли на еле заметный след от лыж, наши тут не проходили, значит, мы на верном пути.
Ещё трое суток и мы столкнулись с ними на перемычке Хотютао. Егеря из «Эдельвейс», двенадцать человек, половина в серой форме, другая в маскхалатах. Они тоже нас заметили. Начался бой. Враги отступали к отвесному склону, одна часть прикрывала, другая забрасывала кошки на подъем. Обойдя выступ справа, я нашел хорошую позицию для стрельбы, нацисты были словно на ладони. Группа Егорова развернула пулемет и прижала егерей к земле, не давая им и головы поднять.
Отбросив ледоруб в сторону, я залег в снегу. Расчехлив винтовку с оптическим прицелом, обмотанную белой тканью, установил её на камень и стал настраивать прицел, выставив корректную дистанцию, рассмотрел цели. По склону вверх поднимались егеря, трое. У подножья стоял еще один, спиной ко мне, с автоматом на плече. Готовился прицепить карабин к веревке. На нем я и решил пристреляться. Подняв черный штрих мушки чуть выше головы врага, задержал дыхание, в то время как егерь уже потянулся к тросу. Выстрел. Винтовка дернулась, Еще один хлопок к хору остальных. Кровь окропила холодный камень. Точно в спину, выше рюкзака. Враг упал на колени, а затем рухнул лицом в снег. Дистанция верная. Через минуту к нему присоединились и трое остальных на веревке, повисли, словно чеснок на косе. Поняв, что путь через склон отрезан, а со всех сторон они окружены превосходящими силами противника, егеря замахали кепками и закричали: «Не стреляйте, сдаемся!». Убрав винтовку за спину, и взяв ледоруб, отправился к своим. В живых осталось пять человек, с нашей стороны было ранено трое. Связав горе-альпинистов, они, кстати, были крайне удивлены, что я так хорошо знаю их язык, пошли осматривать трупы. Четверо у склона и трое замыкающих, снег багровел под телами: горами жили, горами и умерли. Один, правда еще шевелился, но пуля из пистолета упокоила и его.
Подойдя к первой своей жертве, я присел. Никогда не заменял в сознании людей на цели, я прекрасно осознавал, что убиваю оголтелых сородичей.
Он лежал в снегу, с карабином в руке, который так и не прицепил, серо-зеленая кепка с альпийским цветком валялась в стороне неподалеку, а светлые волосы шевелились под свежим ветерком холодного Кавказа. Я с усилием перевернул труп, густая светлая борода запятнанная кровью покрывала молодое лицо, такое родное… я сначала не понял, а может, не хотел понимать. Он смотрел на меня своими разноцветными стеклянными глазами, в них было столько непонимания, да, в них застыло удивление. Я…я отпрыгнул от него и заорал, так, как никогда прежде. Это было все не правда, это был мой сон, ведь он тут, верно, вот он стоит рядом со мной, я же не мог его…