2.
Роланд не знал, сколько пробежал, но очнулся он оттого, что споткнулся обо что–то и полетел вверх тормашками, уткнувшись носом прямо в кучу рыхлого песка.
Роланд быстро вскочил и оглянулся. Он стоял на кучке розового песка. Впрочем, не на обычной кучке, потому что среди рыхлого месива кое–где уцелели полуразрушенные строения, напоминавшие башенки, домики, мостики.
«Ой, да это ж я на чей–то песочный город свалился! Ай–яй–яй! Кто–то ведь его строил… Обидится еще!»
Роланд сразу же вспомнил, что похожие городки из речного песка делали его дети и им бы не понравилось, если бы их кто–то вот так вот небрежно разломал.
Роланд оглянулся вокруг в поисках неизвестного строителя и так и присел от удивления прямо на горку с песком. В двух шагах от него, сзади, у самой кромки песочной кучки сидела… Нет, не ребенок, не мальчик и не девочка, но… совершенно взрослая фея!
В грязно белой, измазанной песком тунике, спутанными распущенными золотистыми волосами, босиком, без сандалий. Но что еще удивительней – без обруча – анализатора, обычного для всякой феи, и без медальона на шее, обозначающий ранг. Взгляд потухших прекрасных глаз уткнулся в землю, свободно ниспадающие спутанные золотистые пряди полностью скрывают лицо. Она молчит, словно сама смерть. Похоже, что судьба песочного городка, так неуклюже разрушенного Роландом, ее совершенно не волнует…
– Простите, прекрасная госпожа, – смущенно проговорил Роланд. – Я, кажется, раздавил Ваш городок… Поверьте, я не хотел! Мне очень жаль… – и покраснел, как девушка.
Фея даже не посмотрела в его сторону, но из–за завесы из прядей волос раздался тихий, едва слышимый шепот.
– Сядь со мной, Роланд, – и голос этот показался Роланду смутно знакомым.
Он послушно сел, механически послушно – за годы супружества со своей Прекрасной Феей он привык к тому, что любое слово феи для него – это закон. А еще одним законом, как можно догадаться, было то, что негоже первому разевать рот и совать свой нос в дела фей без спросу – если нужно, фея сама все расскажет или подаст явный знак, что вопрос задавать можно.
Не то, чтобы эти два правила были какими–то приказами, навязанными Роланду женой, нет. Просто за долгие годы супружества они проникали в повседневную жизнь Роланда постепенно, исподволь, совершенно неосознанно, закрепляясь в строгую привычку. Такую же, как, например, ежедневная чистка зубов, умывание рук перед едой или «спасибо» и «здравствуйте», которые мы даже не помним порой, когда нас в первый, а то и во второй и третий раз попросили сделать наши родители.
А потому Роланд тихо сидел рядом с феей, с закрытым прядями волос лицом, а та, в свою очередь, не торопилась ничего говорить и также тихо сидела рядом с ним – создавалось впечатление, что она, как и розовые крокодилы и когда–то летающие осьминоги, находилась в таком же полусонном состоянии.
Вдруг Роланду стало так жалко, так жалко все, что он видел вокруг – и пересохшее Розовое Озеро, и опавшие Цветы Забвения, и крокодилов, и осьминогов, и разрушенный песочный городок, и эту таинственно печальную фею, что он не выдержал – и зарыдал. Громко, по–детски, размазывая по лицу слезы и слюни, трясясь всем своим телом.
И тогда на его плечо мягко опустилась чья–то нежная рука.
– Кому из нас больше пристало плакать – тебе или мне, Роланд? – раздался еле слышный шепот, словно шебуршание осенних листьев от легкого порыва ветра.
От удивления Роланд перестал плакать и посмотрел на фею. А потом, внутренне дрожа от поразившей его сознание мысли, он протянул руку и отвел в сторону одну прядь длинных волос, мешавших увидеть лицо, и вскрикнул.
– Добро пожаловать на Остров Фей, Твое Величество, – прошептала фея и грустно улыбнулась. – Прости, что прием не соответствует твоему высокому сану… – и в голосе говорившей послышалась горькая ирония.
Но Роланд не услышал этой иронии, настолько он был поражен тем, что увидел! Белое как полотно лицо с бледными, чуть синеватыми, как у утопленника, губами, впавшие щеки, резко обнажившие скулы, некрасиво обозначившиеся морщинки у переносицы и уголков губ, но самое главное – мертвые стекляшки голубых глаз, словно у детской куклы, а не живого существа, – невидящие, мертвые стекляшки глаз…
– Кто ты?! – воскликнул в ужасе Роланд и отпрянул в сторону. – Впрочем, не говори! Не хочу знать, не хочу, не хочу! – истерически закричал он. – Скажи только, что здесь происходит? Что случилось с Островом Фей, и как я тут вообще оказался? Может, все это всего лишь кошмарный сон? – в голосе Роланда прозвучала робкая нотка надежды.
– Удивительная ирония судьбы… – отстраненно прозвучал шепот феи, которая медленно зачерпнула в свои ручки горсть песка и стала просеивать его через тонкие пальчики. – Круг замкнулся… Он тоже споткнулся о мой замок из песка и разрушил его – и с этого началась моя подлинная жизнь, а теперь ты – полная его противоположность, его антипод – делаешь то же самое, знаменуя ее конец…
– Конец?! Конец чего?! – вскричал Роланд, но вместо ответа бледная фея тихо поднесла свой тонкий пальчик к губам, а потом раскрыла объятия и Роланд, сам не зная почему, вдруг оказался в них и крепко–крепко обнял фею.
– Ну, вот и чудно, ну вот и чудно… – прошептала она. – Успокоился, да? – наконец, сказала она, отрывая Роланда от своей груди. – Бедный мой человечек! Ты даже не подозреваешь, как мне сейчас больно… За тебя, за всех вас, бедных маленьких человечков, таких беззащитных, таких слабых, таких… таких… – в стеклянных глазах печальной феи затеплились искорки жизни, а ее руки скрестились на груди так, словно у феи на руках младенчик, которого она силится прижать к груди, чтобы спасти от всех треволнений окружающей его жизни.
И тут Роланд услышал, как из бледно синеватых губ феи раздалось тихое пение. Прислушавшись, он услышал какие–то неразборчивые слова, но эти слова складывались в рифмы.
«Ба! Да это ж колыбельная! Обыкновенная детская колыбельная! – догадался Роланд, разобрав с трудом рифму «спи – усни». – Не безумна ли она?» – тут же подумал он.
Сердце Роланда защемило от жалости к ней. Он слегка обнял фею и привлек к себе и прошептал на ушко «Все будет хорошо! Все будет хорошо!» и погладил ее по спутанным золотистым волосам.
– Нет, Роланд! – вдруг совершенно неожиданно раздался осмысленный голос феи. – Хорошо уже не будет, пока вы не найдете себе новую Премудрость! Премудрость, которая сможет спасти висящий над пропастью мир от почти неизбежной погибели…
Роланд подскочил как ужаленный и вытаращил глаза на сидящую фею.
– Ты… ты… вы… вы… – указывая дрожащим пальцем правой руки на нее, только и смог проговорить он.
– Приятно познакомиться, Роланд… Мое имя Стелла… Боюсь, оно мало что тебе скажет, но это лучше, чем ничего… И я не безумна… Просто мой разум время от времени погружается в грезы, в сумерки, он как бы засыпает… Тьма растет, поглощает Целестию, и это сказывается на мне, на всех нас, феях… Мы слишком связаны с Целестией, если угодно, мы ее душа, такими нас сотворил Создатель, а потому болезнь Целестии – это наша душевная болезнь, моя… болезнь…
– Значит, Безликий – это не мой кошмар… – прошептал Роланд. – Значит, он реален?! Ой, да что же это я, да что же это… Да как же… – он подскочил к Стелле и, схватив ее за плечи, быстро затряс их и закричал:
– Но ведь Он же сказал, что придет за мной! А Она сказала, что они скоро будут везде! И кто же нас защитит от этого?! Кто?! Где же феи?! Где Триединая Премудрость?! Кто?!
Стелла внимательно посмотрела в глаза Роланду.
– Она перед тобой, Роланд… Точнее, ее треть… Я – Вторая из Трех…
Роланд некоторое время непонимающе тупо смотрел на бледное лицо некогда всемогущей Владычицы и никак не мог придумать, что же ему сказать или как поступить. Ему казалось, что то, что происходит, происходит не с ним, а с кем–то другим, что это всего лишь дурной сон или розыгрыш, и скоро, через пару минут, все встанет на свои места и он вновь вернется к своим привычным делам – прогулкам по лесу, купанию и играм со зверьками и птичками. Но ни розыгрыш, ни сон упорно не хотели прекращаться, хотя он прождал и две, и три, и четыре минуты…