Но Асмунда это не интересовало. Он посмотрел наверх и почувствовал – там Милена, там его возлюбленная Милена и он не имеет права – НИКАКОГО морального права ее потерять – как он потерял прежде и отца, и мать, и брата с сестрой, и доброго отца Эйсмера… Никакого!
И Асмунд, бросив все, пошел на прорыв, поручив командование отрядом брату Артуру. Благо, твари впереди рассеялись, кто подавлены камнями, кто упав в расселины. Юркий и ловкий Асмунд же, бросив лошадь, без труда перемахнул через парочку нешироких расселин, отбившись от пары случайно попавшихся на пути волкоголовых тварей мечом, полез карабкаться по содрогающейся в какой–то предсмертной агонии Горе.
Несколько раз здоровенные камни, срывавшиеся с Горы чудовищным землетрясением, пролетали буквально в нескольких пальцах от него, он еле держался. Слава Создателю! Асмунд добрался до первого Круга – более или менее ровной тропинки, серпантином опоясывавшей гору – и устремился по ней. Бежал он с трудом, тяжело. Земля под ногами ходила ходуном, видно было во Тьме всего на пять–шесть шагов впереди, на ходу попадались твари, но немного – видимо, землетрясение сбросило основную их массу с Горы, как блох. Асмунд сам раз двадцать, а то и больше, чуть не канул в бездну, раз двадцать его чуть не раздавила глыба. Заклинаний он никаких не знал, отвести от себя ничего не мог. Он только бежал и молился Создателю, как его учил в детстве отец Эйсмер: «Создатель неба и земли, Ты мне в беде – помоги! Создатель неба и земли, Ты от меня зло отведи!» Он шептал эту молитву – заклинание и бежал, бежал, бежал. Чем выше он поднимался, тем тряска становилась сильнее. Но Асмунд бежал и бежал, шептал и шептал. И, о чудо, добрался почти до самой вершины цел и невредим!
Асмунд внимательно огляделся. На вершине Горы Тьма была уже не так непроницаема. Серебристое свечение исходило из ее вершины, и Тьма не могла его одолеть. И в этом свечении Асмунд ясно увидел мечущуюся фигурку с серебристой молнией в руках и множество крылатых чудищ, нападающих на него, а среди них – одна особенно большая и отвратительная.
«Будь я последним дураком, я бы и тогда догадался, что это брат Гастон! Эх, фехтовальщик же он… – Асмунд качнул головой. – Но чем же я ему могу помочь? Я ведь не маг никакой… Ба! Уровняю–ка я шансы!».
Асмунд достал прикрепленный ремнями к спине арбалет с уже натянутым болтом с серебряным наконечником – наследство погибшего прежнего оруженосца Гастона Готвальда, которое Асмунд принял взамен бесследно пропавшего отцовского лука. Асмунд взял на прицел самую большую и жирную тварь – если уж с кого начинать, то с нее! Вон как она нагло пытается обойти Гастона с тыла! Целиться было ужасно тяжело. Гору трясло, да и тварь летала из стороны в сторону как бешеная муха. На третьей минуте Асмунд был близок к отчаянию. Конечно, можно и промазать, но болтов всего ничего, да и пока буду тетиву натягивать… Может, у Гастона уже и рука дрогнет!
И тогда Асмунд вдруг прошептал сами собой пришедшие ему на ум слова: «Создатель неба и земли, Ты стрелу мою наведи! Создатель неба и земли, Ты Старшего брата спасти помоги!» А потом вдруг какая–то сила стала настойчиво поворачивать арбалет в поисках цели, и Асмунд готов был поклясться, что к его рукам – одна из которых сжимала деревянное ложе арбалета, а вторая – приклад – прикоснулись чьи–то призрачные, словно сотканные из тумана руки.
А потом его палец сам, без участия воли, нажал на спусковой крючок и тетива, звонко пропев, послала тяжелый металлический болт с серебряным наконечником прямо в гущу бьющихся крылатых отродий. А потом… Самая большая и самая уродливая тварь с костяной короной на лысом бледном черепе резко дернулась, перевернулась через голову и, вспыхнув серебристым пламенем, рухнула в бездну!
В то же самое мгновение непроглядная Тьма вокруг рассеялась – словно в темной комнате кто–то зажег все светильники одновременно – и Асмунд зажмурился от боли в глазах. А когда он их открыл – землетрясение прекратилось, а перед ним расстилалась величественная панорама кроваво красного заката – особенно величественного с высоты древней горы.
А потом… Жалобно скуля, словно потерявшие своего хозяина псы, крылатые бестии бросились врассыпную, а вслед за ними бросились кто куда и сухопутные твари, казалось, в одно мгновение потеряв всякий стимул к сражению, к которому они с такой одержимостью стремились ранее.
Но их никто и не преследовал. Ночные охотницы без сил рухнули на землю, как и Гастон, а остатки его воинства у подножия Горы были так обрадованы буквально свалившейся им на голову нежданной победой, что даже и не подумали никого преследовать. Тем более, что потери были очень велики – и притом больше от погибших под каменными глыбами и упавших в расселины от чудовищного землетрясения, чем от зубов и когтей бесноватых тварей. Жалобный вой бегущих тварей едва не перекрыл рев многих и многих сотен мужских глоток: «Победа–а–а–а!»
И в этот торжественный, ни с чем не сравнимый миг всеобщего ликования Асмунд готов был поклясться, что рядом с ним стоит призрачная фигурка – коренастая, в серебристо белой длинной рясе с капюшоном на спине, с круглым добродушным лицом и выбритой круглой тонзурой на макушке, со знаком Создателя на груди. Но только Асмунд бросился к ней, как она тут же исчезла.
12.
Только с наступлением вечерних сумерек защитницам Лысой Горы удалось прийти в себя. Благо, большую часть работы по уборке Лысой Горы и ее ближайших окрестностей сделали «зеленые братья», значительно меньше пострадавшие в этом сражении. А уже утром все собрались у потрескавшегося Черного Камня.
Ночных охотниц осталось всего ничего – не больше полутора сотен, их мужей – еще меньше, от некогда величественного Лунного Храма осталось всего несколько полуразрушенных лежащих колонн, даже Черный Камень, как одноглазый ветеран, показывал безжизненную бесцветную пустоту в том месте, которое уродливо отделило от остальной части его эбеново черного тела отвратительная трещина. Да и сама Гора уже не была Лысой, скорее, ее можно было назвать Щербатой. Правильная окружность «лысого» «черепа» была теперь нарушена обрушившимися в бездну краями. Охотницы в рваных комбинезонах, со спутанными и даже смоченными кровью волосами, бледные, до смерти устали, но счастливые улыбки озаряли их изможденные лица.
Тут же у Камня устроили импровизированный стол – остаток сил у Коры с Миленой ушел на то, чтобы наколдовать что–нибудь простенькое.
Первый кубок был за погибших. Сестер и мужей, а также погибших «зеленых братьев» положили, по обычаю лесной страны, на огромные кострища – благо, в сухих деревьях недостатка не было – и подожгли. С вершины когда–то Лысой Горы был виден этот костер. Трупы тварей пока покидали в ими же оскверненную землю.
Ну а второй кубок поднял Гастон.
Гастон молча встал из–за стола и, выдерживая паузу, бросил долгий взгляд на всех рядом сидящих, на остатки Горы и Камень, на лежавшие внизу мертвые пустоши и его лоб прорезала уже вторая глубокая морщина.
Зрелище действительно было безрадостным. Куда хватало глаз, внизу – десятки и десятки миль мертвого сухостоя. Великое древесное море превратилась в древесное кладбище. Сухие корявые деревья как могильные памятники, протянутые к небу крючковатые сучья как руки мертвецов, черная шевелящаяся трава и зубастые хищные цветы, как черный саван...
Правда, на Севере и Востоке лес почти уцелел, там натиск был слабее, и древесным стражам удалось его остановить. Довольно большие площади зеленого леса выхватывало поднимавшееся на востоке утреннее солнце. Под горой догорали погребальные костры, зажженные уже за полночь. Обугленные пирамидки, разбросанные в шахматном порядке, напоминали погребальные сооружения древних язычников. Уродливые трещины и кучи беспорядочно валяющихся на земле валунов дополняли безрадостную картину страшного опустошения.
За столом сидело много людей, но очень мало коренных обитателей и обитательниц бывшей Заповедной Чащи. Все подавленно молчали. Даже «зеленые братья», казалось, уже и не рады были одержанной победе. Осунувшиеся лица охотниц и солдат даже не смотрели на Гастона, сжимая бокалы, наполненные темным вином и пивом. Бледное лицо Гастона с черными провалами глаз и черными же спутанными волосами было исполнено печали, но в то же время какой–то мрачной решимости и упорства. Он не собирался опускать руки и унывать!