– Да–а–а, помню, помню, Розочка, помню… – вторила ей другая женщина в зеленом, но худощавая и без детей. – Как в воду глядела! И сам дурачок этот как сквозь землю провалился, и матушку свою – Царствие ей Небесное – свел в могилу раньше времени, и папашу… – Марта выразительным жестом у виска без слов показала, какая участь постигла отца несчастного принца.
– Да мало что сынуля с папашей–то «того», – вмешалась в разговор миловидная девица в оранжевом платье с большим вырезом на груди и шляпке по последней моде – на затылочке. – Так еще и этот – туда же! Виданое ли дело, чтоб до сорока лет дожить – и не жениться! И это притом, что невест у нас – пруд пруди: и красивые, и здоровые, и чего им только мужикам не имется–то! – возмущенно кудахтала девица, одновременно умудряясь посматривать в зеркальце – не съехала ли шляпка с затылка – и аккуратно поправлять прическу. Ведь посещение собора всегда было благоприятным поводом для того, что показаться потенциальным женихам.
– Но–но, дорогуша, ты на всех–то огород не городи! – возмутился рыжебородый, которому явно стало обидно за представителей своего пола. – Сколько уж не живу на свете, сколько стариков не слушал, все говорят – женились всегда в двадцать, самое большее – в двадцать пять. Никто не засиживался в холостяках, так–то! Я сам на своей благоверной в двадцать женился, а в сорок, помню, у меня уже два старших сына женатые были. Во как!
– Во–во! – подхватил его кум. – Этот Гастон один такой у нас – никто так больше и не поступал, никто! Да и удивительно ли – мать умерла, отец – «того», вот и не уследили… Не женили в свое время, а сам все – турниры да охоты, турниры да охоты, да пиры – где уж тут о женитьбе–то подумать! Не на собаках ведь да не на кобылицах женится–то!
При этих словах все собеседники покатились со смеху. А потом рыжебородый толкнул в плечо своего соседа:
– Да ладно бы турниры да охоты… Он же ведь все время за книгами сидел! Читал что–то! У меня–то зять был лакеем во дворце у него, так он–то мне и говорит, что этот Гастон все страницами шебуршит по ночам да бормочет что–то под нос, как умалишенный!
– Ну уж если до книг дошло – пиши пропало! – отчаянно махнула рукой грудастая дородная Роза, при этом ухитряясь не уронить заснувших ребят. – Моя б воля – выкинула бы все эти книги на помойку или растопила бы ими печь – что пользы–то от них? Закорючки какие–то, петельки… Сидеть, горб себе насиживать! Пошел бы лучше на танцы с девушкой, на лужок поплясать в обнимку у костерка или в иллюзиум… А там, глядишь, и жену бы себе сыскал – да получше, чем у благородных! Нашенские–то, посмотри, кровь с молоком – по двоих – троих младенчиков за раз рожают, у–у–ух!
– Во–во, – подхватила миловидная девица. – Уж я бы точно не промахнулась! – и прыснула от смеха.
Неизвестно, чем бы дальше кончился этот весьма не благочестивый разговор (все–таки кости–то перемывались не какой–нибудь соседке, а членам королевской фамилии, и не где–нибудь на кухне, а в кафедральном Соборе столицы накануне коронации), если бы вдруг с хоров не грянуло громкоголосое пение, едва не заглушаемое бешеным звоном всех – а их без малого почти сотня – больших и малых колоколов собора.
Наши собеседники тут же замолкли. Входные ворота у западной стены открылись настежь. По пурпурной ковровой дорожке, оцепленной стражниками в белых плащах с изображением распростершего крылья черным орлом в короне, двинулась процессия.
4.
Впереди коронационной процессии важно шествовал Его Святейшество Первосвященник – глава всей церкви Содружества. Он был облачен в золотистые длиннополые священные одежды со знаками Создателя на ней, вышитом алмазными нитями, в высоком конусообразном головном уборе с таким же знаком и посохом в правой руке. За ним шел высокий мужчина с обнаженной головой, в белоснежном камзоле, расшитом серебром, с медальоном на толстой золотой цепи, на котором была изображена выложенная из бриллиантов корона с литерой «А» наверху, в белоснежных брюках, заправленных в белоснежные же мягкие ботфорты. На поясе у него висела длинная шпага в серебряных ножнах. Мужественное, вытянутое лицо с острым подбородком, задумчивые серые глаза, плотно сжатые волевые губы, иссиня черные волосы и кустистые брови, выбритые до синевы щеки и выдающиеся скулы – с первого же взгляда все присутствующие узнали в мужчине принца Гастона. Ведь именно этот мрачный царственный профиль красовался на всех монетах Королевства!
Принц шел медленно, торжественно, под оглушающий звон колоколов и пение хорала, а сзади юноши – пажи в белоснежных плащах с черным орлом несли за ним длинную пурпурную мантию. За юношами величаво ступали все сорок девять королей Содружества – верных вассалов главы Содружества короля Авалона – в горностаевых мантиях и золотых коронах, «принцы крови» (многочисленная их родня мужского пола), сливки знати, купцы высших гильдий. Все – рука об руку со своими раззолоченными женами, одежда которых, впрочем, была не богаче, чем у простолюдинов, однако сделана с большим вкусом и изяществом.
Лицо принца Гастона было бледным как смерть, что, в общем–то, никому не показалось удивительным – в конце концов, коронация – дело ответственное, в каком–то смысле гораздо важнее, чем брак. Наоборот, лица его свиты, королей Содружества и самого Первосвященника – торжественны, сияющи, величественны, как и подобает моменту.
Первосвященник торжественно, не торопясь восходит по ступенькам к алтарю и алтарь, испускающий золотистое свечение, начинает переливаться всеми цветами радуги. На престоле уже лежит золотой венец – диадема, украшенный бриллиантами. Внезапно пронзительный перезвон колоколов и пение хорала стихают. Первосвященник при гробовом молчании берет венец, а принц Гастон смиренно опускается на колени на заранее положенные пажами пурпурные шелковые подушечки. Первосвященник с венцом в пухлых руках, круглое румяное жизнерадостное лицо которого совершенно никак не вязалось с серьезным и торжественным выражением, которое оно вынуждено было сейчас принимать, произнес:
– Сын мой, наследный принц Гастон Кронбургский, от имени Создателя я, недостойный и смиренный Его служитель, спрашиваю тебя, клянешься ли ты верой и правдой служить Создателю этого неба и этой земли, сотворившему все из ничего?
– Клянусь, – немного дрогнувшим от волнения голосом, но четко и ясно сказал Гастон.
– Клянешься ли ты верой и правдой служить благу твоего народа во исполнение заповеди Создателя – любить своих ближних, как самого себя?
– Клянусь.
– Клянешься ли ты верой и правдой служить Священным Принципам Порядка и Процветания как наиболее полному выражению святой воли Создателя и тем Силам, Которые поставлены Им для исполнения этих принципов в Нижней Целестии…
Формулы вопросов, как и формула клятв, была стандартной для всех королей – не только Авалона, но и всех остальных королевств – членов Содружества – и произносилась она механически. Троекратный вопрос Первосвященника, троекратная клятва и – под гром хорала и перезвон колоколов, торжественное водружение венца на голову наследного принца. Этот ритуал повторялся десятки тысяч раз в людских королевствах без малейших изменений. А потому Первосвященник, задавая третий вопрос, одновременно уже опускал свои румяные пухлые руки с короной на голову принца Гастона, но на этот раз, совершенно неожиданно, что-то пошло не так…
Вдруг, вместо ожидаемой клятвы, возникла пауза – и руки Первосвященника остановились на полпути к голове коронуемого.
По всей публике, свите и даже хорам прокатилась волна глухого ропота. Брови Первосвященника недоуменно поползли вверх, лысина под конусообразным головным убором покрылась испариной – ему уже было под девяносто лет и короновал он уже двадцать пятый раз – и впервые произошла осечка.
– Святой отец, я не могу дать такую клятву! – раздался дрожащий от волнения, но тем не менее ясный и громкий голос принца Гастона.
Весь собор просто взорвался гулом возмущения, свита из королей и «принцев крови», окружавшая Гастона, отшатнулась от него как от зачумленного, как и сам Первосвященник. Гастон же между тем встал с колен и посмотрел прямо в глаза священнослужителю, и тот не выдержал пронзительного, безумно смелого взгляда его серых глаз.