– Смеяться изволите, Ваше Величество?
– Я? Упаси, Создатель, – совершенно серьезно сказал Гастон. – Я никогда себе не позволяю смеяться над хорошенькими и милыми особами…
– Хватит! – рявкнула фея. Теперь ее лицо покрылось отвратительными пунцовыми пятнами. – Я знаю, что Вы отнюдь не дурак и все понимаете совершенно ясно, как никто из тех, кого я знала на этом престоле!
– От Вас слышать такой комплимент мне вдвойне приятно! – склонил голову король, пряча усмешку.
– Предупреждаю Вас, Гастон Первый и Гастон Последний, Вы встали на опасный путь, только по своему глубочайшему невежеству думая, что идете по нему первым. Были такие до Вас, увы, вероятно, будут и после… И путь этот ведет отнюдь не на небеса, – подняв вверх свой тоненький пальчик, воскликнула фея, – а в глубины преисподней! Но знайте, Гастон, что Сообщество не позволит Вам утащить в эту бездну доверенных нашей Опеке людей. Второго Ренегата на престоле мы не потерпим!
Гастон, у которого ухмылка давно сошла с бледных губ, с жадностью ловил каждое ее слово.
– Второго Ренегата… – эхом произнес он. – Кто же он? Кто? Назовите его имя!
– И не подумаю, – спохватилась фея. – Его имя вычеркнуто из Книги Жизни и предано заслуженному забвению. Впрочем, не об этом речь. Знайте, Гастон, я Вас предупредила. И не от своего имени – кто я такая?
– От чьего же?
Лай собак отвлек Гастона, а когда он вновь повернулся к своей собеседнице, на поляне уже никого не было…
6.
Три часа после полуночи пробили механические часы на башне городской ратуши. Черное небо, усыпанное россыпью серебристых точек, – звезд. Полная луна. Тишину на сонных улицах Авалона нарушают только одинокие всплески рыб в озере и мерные шаги часовых на крепостных стенах. Все жители столицы давным–давно спят. Даже пивные и иллюзиумы – самые популярные места в городе – закрываются после двенадцати – законы Содружества строго следят за здоровьем подданных короля.
Впрочем, несмотря на запрет, кое–кто не спал – тот, для кого, видимо, закон не писан. Только из одного–единственного окна во всем городе был виден свет – на самом верхнем этаже высокой как шпиль башни королевского замка.
Авалон был древним городом, построенным задолго до Эры Порядка и Процветания. Как достояние прошлого, его архитектуру отчасти пощадили. Отсюда и узкие кривые улочки, сохранившиеся в самом центре города, и архаические в эту мирную эпоху крепостные стены, только мешавшие городу застраиваться вширь, и нелепая Главная Башня в центре города, на холме, в которой теперь уже не было никакого смысла.
Раньше все это имело смысл. Улочки были узкие и кривые, чтобы сэкономить пространство внутри города для застройки, стены нужны были для защиты от чудовищ, Главная Башня – чтобы король мог следить за обороной города. Теперь – это была только дань прошлому, отдававшая запахом нафталина. Теперь огромное большинство городов Содружества – это широкие и длинные проспекты, это многоэтажные дома – соты, это многомильные города, застройка которых не стеснена ненужными крепостными стенами.
Но Авалон – столица древнего королевства, город, которым правил легендарный король – рыцарь Роланд Древний – это святыня, в нем все должно было остаться таким, каким было когда–то, когда Их Премудрость впервые посетила этот город. А потому хотя город был украшен цветным кирпичом, аллеями, фонтанами, фонариками и гирляндами, отмыт, очищен, подновлен, в целом он оставался таким, каким был тогда, в те легендарные времена…
Именно об этом думал король Авалона Гастон I, сидевший у открытого по причине летней ночной духоты окна, грустно обозревая город, в котором родился он сам и бесчисленная вереница его коронованных предков. Его глаза довольно быстро нашли ту самую улицу, по которой феи шли тогда к замку Роланда Древнего. Теперь, конечно, она вся обсажена розовыми кустами, которые вечно цветут и издают сильное благоухание, увита фонариками и гирляндами в виде роз, а мостовая вымощена розовым кирпичом. А на том самом месте, где Их Премудрость увидела повозку с телом мертвой старой женщины – так поразившую ту, что явилась из мира вечной юности, стоит памятник из бело розового мрамора. Там Их Премудрость и феи из ее свиты, искусно сделанные изваяния, и поныне стоят на коленях перед катафалком со старушкой. На их щеках навсегда застыли каменные слезы. Улица же с тех пор носит то самое романтическое название, о смысле которого не догадывается подавляющее большинство авалонцев, – Улица Роз.
Король Гастон вздохнул и отвернулся от окна, вновь сев за свой письменный стол. Здесь все было подчеркнуто аскетично. Простой деревянный стол, несколько простых деревянных шкафов с книгами, стойка с оружием, несколько картин с сюжетами из рыцарской жизни да солдатская раскладушка. Эта комната раньше служила «курилкой» для стражи (название идет с тех древних времен, когда солдаты еще курили вредный для здоровья и вызывающий привыкание табак) – из нее было удобно обозревать город и его пределы. Кроме стражи в ней никто никогда и не жил. До Гастона.
Но однажды, осматривая свои новые владения незадолго до коронации, принц Гастон нашел эту всеми забытую комнатушку и именно она – а не раззолоченные палаты древних королей – пришлась ему по душе. Здесь не было пуховых перин, не было бассейнов с ароматической водой, музыкальных стен, иллюзиумов, не было навязчивых летающих огоньков, не было… Да ничего не было из благ набившей ему оскомину Эры Порядка и Процветания! Только скромный солдатский быт. А ничего больше Гастону и не нужно было. Здесь он отдыхал душой, здесь он проводил бессонные ночи, сюда он велел слугам доставлять книги и летописи из архивов в подземельях королевского Замка, здесь он был один на один со своими мыслями и мечтами.
Молодой король еще раз глубоко и грустно вздохнул и вновь, в который уже раз за эту ночь, сел за письменный стол и взглянул на пожелтевшие страницы. Эта была древнейшая хроника, написанная изящной феиной вязью: что поделаешь – до фей у людей не было грамоты, не было и алфавита! Gestae Rolandi, написанная Танкредом Бесстрашным, одним из рыцарей Круглого Стола, который на склоне лет, навсегда вложив свой славный меч в ножны, решил взяться за перо и составить летопись той героической эпохи.
Хотя книга была довольно объемной, почти под тысячу страниц, Гастон знал ее чуть ли не наизусть. С самого детства, пока его старший слабоумный и инфантильный братец бегал за бабочками и белками, он читал этот единственный дошедший до современников источник о том, что было ДО пресловутой Эры Порядка и Процветания. Хотя хроника была записана, как сказано во введении, уже после того, как феи обучили людей письму, но автором все–таки был один из приближенных великого короля, который был личным участником всех деяний оного.
Для Гастона эта хроника была всем. Она была его воздухом, его пищей, его питьем. Отсюда он черпал материал для своей богатой фантазии, все свои знания об эпохе Настоящих Мужчин, которые не проводят дни напролет в иллюзиумах, банях да в пивных, а бьются не на жизнь, а на смерть, совершают подвиги, настоящие мужские поступки.
Но сейчас Гастон читал хронику – эти хрупкие, пожелтевшие от старости страницы, которые давно бы распались в прах, если бы не сохраняющие их феины волшебные бальзамы, – не ради юношеских фантазий. Ему было сорок лет, фантазировать ему уже давно надоело. Он хотел знать другое. ОПЕКА! Как возникла Опека, кто заключил Договор об Опеке, каковы конкретные пункты этого договора – он искал ответы на эти вопросы – и… не находил ответа.
– Но ведь должно же это быть где–то здесь… Должно же… – бормотал себе под нос Гастон, в который уже раз быстро, но аккуратно, специально надев на руки тонкие защитные перчатки – переворачивая пожелтевшие страницы, исписанные витиеватой вязью.
Гастон невольно остановился и, на какое–то мгновение забыв о цели своих исследований, залюбовался одной из случайно открытых страниц. Какая все–таки красота! Ну, разве современные книги с движущимися картинками, звуками и даже запахами сравнятся с этим сокровищем! На желтоватом плотном пергаменте текст написан витиеватыми черными буковками, заголовки – красной киноварью более крупного размера. Заглавные буквы глав – также красной киноварью – вообще представляли собой произведение искусства – увитые цветами, щитами и мечами, станами красивых девушек, а то и причудливыми сказочными существами. Но самое главное – это миниатюры. Не какая–нибудь движущаяся безвкусица, вроде зайцев да белок, поющих на зеленых полянах идиотские частушки, а самые настоящие древние картины, которые художник рисовал вероятно не один месяц.