«Но без нее никто к нам не присоединится, Учитель! Их это–то и привлекает…»
«Тогда делай это после занятий! Собирайтесь тогда пораньше!»
«Это рискованно».
«Весь наш План – рискованный! Зачем брата привел? Чую, не наш он, белобрысый!»
«Наш, Учитель, наш. Я в него верю, как в самого себя… Лучше подскажи, что с отцом делать! Не снимает он этот проклятый «анализатор» с головы, да и в шар этот постоянно смотрит… Ни шагу без него не делает, вцепился, как клещ!»
«Убирать его пора. Он неисправим».
Рыжебородый на мгновение прекратил сжимать виски, все его лицо покраснело, на лбу показались бисеринки пота, руки медленно задрожали. Он захотел было встать, но какая–то сила вдавила его в кресло.
«Так будет лучше, Риккаред, поверь мне! Когда ты станешь королем, тебе легче будет осуществлять План, надеюсь, ты это понимаешь?»
«Но…»
«Просто несчастный случай – и ничего больше. Про тебя даже никто и не подумает, поверь! Ты просто подменишь его парадный меч на настоящий, я скажу тебе, где его прячут – и попросишь отца исполнить несколько боевых трюков. Хе–хе–хе… Все будет шито–крыто, не робей! Как станешь королем, все тебе будет позволено! ВСЕ! Не забывай об этом!»
Голос пропал также внезапно, как и появился. Риккаред встал, вытирая рукавом обильной пот, выступивший на лбу, и с трудом переводил дыхание. Ноги его дрожали, были как ватные. Он механически обвел взглядом весьма колоритную картину подпольных увеселений своих друзей, также механически удовлетворенно заметив, что его белокурый брат уже вошел во вкус. А потом, быстро позвав жестом тщедушного слугу, что–то шепнул ему на ухо, после чего стал медленно подниматься наверх, в дом. Там, через щели закрытых ставней уже пробивались первые лучи восходящего солнца.
2.
Яркие лучи полуденного солнца, причудливо преломлявшиеся через застекленные витражами стрельчатые окна, веселыми разноцветными солнечными зайчиками играли на полированных мраморных ступенях Парадной Лестницы. По Лестнице гулял приятный прохладный ветерок, словно специально созданный освежать внутренние покои королевского дворца во время летнего солнцепека. Стражники, облаченные в роскошные шелковые белоснежно белые длиннополые туники и плащи, с вытканными на них черным королевским орлом, молча стояли «на караул» и солнечные лучи весело играли на начищенных до зеркального блеска бляхах их ремней, шлемах и алебардах. Красочные, ручной работы гобелены, увешивавшие стены, чуть колыхались от порывов ветра и от этого вытканные на них всадники, гончие, охотничьи соколы казались постоянно движущимися, из года в год продолжая одну и ту же погоню. В стенных нишах стояли белоснежные фарфоровые вазы, наполненные свежими ароматными цветами.
«Опять эти вонючие розы! Ненавижу их тошнотворный запах!» – мрачно подумал быстро поднимавшийся по лестнице рыжебородый мужчина, судорожно сжимая потной левой ладонью рукоять меча. Он смотрел себе под ноги, не отвечая на салюты стражи. Его мрачный и усталый вид резко контрастировал с праздничным убранством дворца, а падавшие с запыленных сапог куски грязи отвратительно смотрелись на полированном мраморе ступеней. Немытые и нестриженные волосы сальными прядями падали на его плечи. Одет он был в простой старый пыльный плащ с капюшоном, кожаную куртку и штаны. Похоже, всю ночь он провел не иначе как в седле.
Наконец, Парадная Лестница с ее полутысячей широких ступеней закончилась и рыжебородый достиг главного чертога королевского дворца – после небольшого коридора, также застеленного гобеленами и вазами с цветами, располагалась большая овальная зала. В центре этой залы стоял круглый стол с пятью десятками кресел, совершенно одинаковыми, сделанными из красного дерева с полированными ручками, с искусно вырезанным орлом на спинках. В стенных нишах красовались рыцарские доспехи, висели ярко раскрашенные разноцветными гербами щиты и оружие, а значительную часть залы «населяли» чучела убитых чудовищ самых разнообразных видов и размеров, череду которых венчала туша огромного дракона.
Как раз у туши дракона стоял высокий человек с длинными черными волосами, впрочем, уже испещренными проседями, в пурпурном плаще до пят. Его голову венчала золотая диадема, украшенная большим кроваво красным рубином в центре.
– Я рад, что ты так быстро внял моей смиренной просьбе, сын мой, – немного дрожащим и дряблым, но все еще красивым и властным голосом сказал, не оборачиваясь, Король. – Сожалею, что тебе пришлось провести всю ночь в седле.
Рыжебородый уже подскочил к отцу и, припав на одно колено, как предписывает рыцарский этикет, поцеловал перстень на правой руке Короля.
– Это мне ничего не стоило, отец… Но я удивлен, почему ты не воспользовался более современными средствами связи?
Король хмыкнул, не сводя глаз с морды дракона, в глазные отверстия которой были вставлены огромные изумруды, сиявшие при ярком свете полуденного солнца. Он гладил золотой панцирь чудовища слегка дрожащей рукой и о чем–то думал.
– Мое дело к тебе слишком важно, чтобы доверить его визаторам… – наконец, после долгого раздумья, с тяжелым вздохом ответил Король. – Встань, сын мой!
Рыжебородый Риккаред встал на ноги, но даже стоя не смел поднять голову, изучая грязные носки своих сапог. Он уже почувствовал, что разговор не предвещает ему ничего хорошего.
– На тебя и твоего брата поступило много жалоб… – Риккаред вытянулся, подобрался, напрягся. – Особенно прискорбно, что жалуются ваши жены, которых вы совсем забросили. И еще более прискорбно, что жена Роланда, которая раньше души не чаяла в своем муже, теперь стала проявлять недовольство. Ты с недавнего времени стал оказывать на него дурное влияние. Он больше проводит время в Кронбурге, у тебя, чем с ней. И меня это не может не беспокоить, сын.
– Не дело жен выносить сор из дому и доносить на мужей! – круглые щеки Риккареда стали пунцовыми от гнева.
– Они не доносили, сын… Я читал их мысли! – Король медленно повернулся и ярко красный камень на его диадеме вспыхнул, как глаз хищного зверя.
Лицо Короля – удлиненный овал, без бороды, кое–где испещренный глубокими, как шрамы, морщинами – сохранило следы прежнего величия. Массивный мужественный подбородок, орлиный с горбинкой нос, черные глаза, смотрящие властно и твердо, плотно сжатые в тугую как тетива нить губы – даже сейчас, на склоне лет, это лицо подавляло чужую волю. Риккаред отшатнулся и спрятал глаза.
– Я знаю и твои помыслы, сын. Они исполнены мрака и черной злобы. Мне известно все… – при этих словах Риккареда затрясло и его румяное полное лицо побледнело, а щеки задрожали. Король выдержал паузу. – За что ты так ненавидишь меня, своего отца? За что ты ненавидишь дела рук моих? За что?! Всю свою жизнь я трудился во благо своего народа, работал и сражался, не покладая рук… Посмотри – они все в мозолях и шрамах! – Король скинул мягкие пурпурные перчатки и показал свои руки. – Я был избран королем в тридцать, сын, на Ронсельванском поле. До этого я был простым пастухом и охотником. Я вставал рано утром, до рассвета, и засыпал задолго после заката. Я каждый день бился на дуэли со смертью, а первые морщины и седина у меня появились в двадцать пять. Твою мать я потерял, когда ты только родился… И все это время я мечтал, чтобы мои дети и внуки жили лучше, чем жил я! Чтобы женщины не умирали в родах, а дети не боялись по ночам крысолюдов, чтобы люди спокойно гуляли по лесам и чтобы никто и никогда не знал, что такое голод и болезни! Ты знаешь, что такое голод, сын? И как умирает зараженный чумой? А я знаю, сын, я знаю! – Король яростно ударил себя кулаком в грудь. – Я умирал и от голода, и от чумы, когда был еще юношей! И я видел, как сильные пожирали слабых и матери боялись выпускать своих детей на улицу, чтобы их тоже не сожрали, и я видел, как зараженных чумой выкидывали умирать в канаве и ни один из родственников не подходил к ним, чтобы проститься! Я видел все это! Я видел!!!
Король внезапно стих, выдержав паузу, а потом смягчился. Он взял сына за плечи и обнял.
– Мои труды близки к завершению, я чувствую это. Вчера ночью мне приснился сон, там был этот дракон, я вновь слышал его проклятье… Я знаю, что скоро умру… Но я умру спокойно. Я оставляю свой народ в несравненно лучшем состоянии, чем я его получил на Ронсельванском поле. И лишь одно не дает мне покоя, лишь одно…