– Итак, ученики, кто из вас закончил писать диктант? – наконец, остановился Магистр и строго посмотрел на сидящих учеников поверх своих круглых очков.
Молчание.
– Я не слышу?
Молчание.
– Хорошо, я буду вызывать по списку.
Магистр взял толстый журнал и наугад ткнул пальцем в имя ученика под номером 275.
– Корвин, сын Айсмута, к доске. Напиши на доске то, что написал у себя в тетради.
Из заднего ряда встал тучный, круглолицый и круглощекий крестьянский сын в зеленой курточке лет пятнадцати, с лицом, совершенно не обремененным потоком мыслей, но зато вдоль и поперек измазанного чернилами. Он испуганно моргал своими пушистыми рыжими ресницами и не знал, что сказать. По рядам прокатился сдавленный смешок.
– Так, кто смеялся?! – взвизгнул Магистр. – Кто смеялся, я спрашиваю?! – Ответом было гробовое молчание. – Ну, смелей, Корвин, выходи к доске и продемонстрируй свое искусство письма, освоенное на сегодняшнем уроке. Быстро!
Корвин, тяжело вздохнув, обреченно покачал головой, собрался с духом и пошел – как заранее обреченный на розги.
– И тетрадь свою захвати! Я посмотрю, что ты написал…
Корвин захватил тетрадь и нарочито медленным шагом пошел к доске.
– Итак, Корвин. Возьми мел и напиши то, что ты написал в тетради. Ну? Что ты стоишь столбом?!
– Многоуважаемый Магистр, я… я… – Корвин всхлипнул и понурил голову, густо покраснев.
– Что «я»? А ну–ка, дай–ка мне свою тетрадь…
Но Корвин вдруг отпрянул от учителя, как от змеи, и крепко прижал тетрадь к груди, словно это был мешок с золотом, а перед ним стоял не учитель, а бандит.
Лицо учителя побелело как тетрадная бумага и губы сжались в одну ниточку, он угрожающе стал бить толстой линейкой по своей левой руке.
– Так, так, Корвин, неужели тебе не удалось выполнить такое простое задание, а?
Лоб Корвина покрылся потом, а пальцы его судорожно вцепились в розовую обложку тетрадки, словно от того, что тетрадь останется в его руках зависела сама его жизнь.
Весь класс, не отрываясь, смотрел на учителя и ученика, затаив дыхание.
– Так, Корвин, ну долго будем в «молчанку» играть? Отдай мне тетрадь, я жду. Я жду–у–у!
Корвин дрожащими руками протянул тетрадь учителю и закрыл лицо руками. Учитель раскрыл тетрадь и на странице, подписанной сегодняшним числом, увидел две большие жирные кляксы, а между ними – улыбающуюся рожицу козла с длинными рогами и очень знакомой бородкой…
У учителя перехватило от гнева дыхание, он дрожащими руками поправил на носу свои круглые очки и непослушными губами скорее прошипел, чем сказал:
– Эт… эт… это я–то… к… к.. козел? – указывая на картинку в тетради, прошипел он.
– Нет, нет, что вы, многоуважаемый магистр, это козел из моего дома, его зовут…
Как его зовут, учитель уже не услышал, поскольку весь класс сотрясся от такого бурного смеха, словно в зале разорвалась бомба, из тех, которыми карлики взрывают горные породы в поисках золота.
– И ты думаешь, маленький негодяй, что я тебе поверю?! А?! Мало того, что ты ничего не сделал и даже не потрудился ничего сделать, ты еще оскорбляешь учителя, поставленного самим Королем, а, значит, и самого Короля! – истерически завизжал учитель, который уже давно слышал, как его украдкой, за глаза, называли шепотом то «козлом», то «крысой», то другими нехорошими словами и теперь, наконец, у него появился повод отомстить.
– А Гастон – чернокнижник нам не король! – вдруг раздался чей–то юношеский, ломающийся голос откуда–то из дальних хоров. И тут же воцарилась напряженная тишина.
– Ка–а–а–а–ак не король!!!??? – закричал учитель и рассек воздух линейкой, словно воин – мечом. – Это кто ж такой там выискался, а? А ну, выходи сюда, к доске, покажись! Или ты смельчак только за чужими спинами выкрикивать, а?
Но ответом учителю была только тишина.
– Ну уж нет, я этого так не оставлю! Это уже не просто оскорбление, это преступление против Государя! – с пафосом воскликнул учитель. – Если ты не выйдешь сюда, то за твое хулиганство ответит вот этот, ты понял?! – взвизгнул учитель и указал линейкой на несчастного Корвина. – Тем более, что он оскорбил учителя!
С этими словами учитель схватил Корвина за ухо, подвел его к доске, сорвал с него рубаху и взял из стоявшей у учительского стола большой белой вазы с соляным раствором длинную розгу. Но стоило ему только поднять ее, чтобы нанести удар…
…Как с пронзительным свистом, откуда–то с дальних хоров, в учителя полетела стеклянная чернильница и упала, не долетев всего пары шагов, у его ног, с грохотом разлетевшись на куски, словно разрывной снаряд, обрызгав учителя с ног до головы чернилами.
Не успел пораженный учитель и рта раскрыть, как тут же, с хоров, в него полетела вторая, третья, четвертая чернильницы, «разрываясь» то слева, то справа от него. А затем раздался все тот же юношеский голос:
– Бей чернильную крысу! Долой Гастона – чернокнижника! – и одна из чернильниц, ловко пущенная с хоров, пролетев над головой учителя и сбив с него прямоугольную шляпу, попала прямо в центр портрета короля Гастона и уродливая темно синяя клякса растеклась по лицу Государя.
А потом раздался пронзительный свист и с хоров уже, громко стуча деревянными башмаками, сбегали старшие ученики, а впереди них – долговязый рыжий брат Корвина Айстульф.
Тут началось что–то невообразимое. Ученики вскакивали из–за парт, переворачивали их, рвали тетради, топтали ногами учебники, ломали перья и дико смеялись. Кто–то уже вскочил на учительский стол и стал на нем плясать вприсядку, кто–то бросил чернильницу и разбил в дребезги окно… Шум, гам, крики, вой…
А Айстульф «со товарищи» уже бежали к схватившемуся за голову учителю с дубинками наперевес, видимо, с намерением изрядно намять ему бока. Известно ведь, что Айстульф был первым парнем на деревне в этом излюбленном мужицком виде спорта!
Но учитель не стал дожидаться, пока его постигнет печальная участь противников Айстульфа, и, недолго думая, кинул стул в окно, стекло разбилось вдребезги, а учитель, совершенно несвойственным для его положения образом, подобрав полы длинной одежды, запрыгнул на подоконник и спрыгнул на улицу. А потом бросился к конюшне.
– Корвин! Ату к колокольне, бей в набат! – закричал брату Айстульф, а сам вместе со своими товарищами сорвал изуродованный портрет короля Гастона, бросил его на пол и смачно плюнул в его едва узнаваемое под чернильной кляксой лицо, растерев плевок подошвой.
2.
В два часа пополудни на центральной рыночной площади Искры собралось все село – мужики, бабы, дети. Побросав работу, они сгрудились вокруг простой крестьянской телеги, выполнявшей теперь роль трибуны. На нее взгромоздился почитаемый всеми за строгую и воздержанную жизнь настоятель местного храма Создателя – преподобный отец Сильвестр. Его уважали в селе все, хотя бы за то, что тот никогда не ел мяса, не пил вина и не вступал в брак – попробуй–ка, поживи так! Даже на тот злосчастный Совет Содружества от села выбрали именно его, а не какого–то купчишку или благородного эсквайра!
Высокий, худощавый, жилистый как жердь, в длинном плаще с капюшоном, закрывавшим почти все лицо – кроме острого бритого подбородка и бледных губ – он, театрально жестикулируя руками – оглоблями, произносил какую–то речь то лающим, то каким–то каркающим голосом. Смысл ее был малопонятен для простых селян, а потому они лишь бессознательно кивали головами, выхватывая из общего потока только отдельные слова: «чернокнижник», «самозванец», «еретик». После каждого такого слова святой отец воздевал правую руку с вытянутым указательным пальцем в небо, словно ставя своеобразные восклицательные знаки к этим уничижительным прозвищам, которыми он награждал ненавистного нового короля, или призывая гнев небес на лицо, которое скрывалось под этими именами.
Более понятной для простых селян речь святого отца стала только к концу: