– …А это ненавистное самим небесам новшество, учить баб, мужиков грамоте, оторвать от родителей их чад, жен от мужей, мужей от работы?! Где это видано, чтоб мужики учились грамоте?! Где?! Покажите мне в Писании, где написано, чтобы мужики были грамотеями, где?! Ничего там не найдете, ни–че–го! – сам отвечая на свой же вопрос, кричал с пеной у рта отец Сильвестр, с торжеством вынимая из кармана толстый томик в кожаном переплете со знаком Создателя на обложке и показывая его всем, словно неграмотные селяне могли собственными глазами убедиться, что на обложке действительно ничего подобного не написано. – Наоборот, как сказано в Писании?! «В поте лица твоего будешь есть хлеб свой»! Как сказано, а?! «В поте лица твоего»?! Слышали?! А где написано про грамоту?! Где?! Я вас спрашиваю!
А посмотрите отцы и матери на ваших детей! Видели ли вы их спины, их руки?! Все в синяках, в побоях! Сколько можно над детьми издеваться, а?! (это фраза вызвала бурю поддержки среди присутствующих, женщины одобрительно закивали головами). Изверги, изуверы! Вредители!
Нет, вы как хотите, дорогие мои братья и сестры, но я вам скажу, что король этот – НЕ НАСТОЯЩИЙ, не настоящий он! Я, священник Сильвестр, лично видел, как на коронации корона сама вылетела из рук Его Святейшества и опустилась на голову этого чудовища. Я сам, сам видел! – забил себя в грудь отец Сильвестр. – А потому я вам говорю, не настоящий он король, не настоящий, чернокнижник, колдун, знается с нечистой силой! Вот и детей наших и жен наших решил он извести при помощи грамоты! А как?! Да очень просто! Мужик грамотный перестанет слушать господина, перестанет слушать священника, будет считать себя умнее всех, жены перестанут слушать мужей, а дети – родителей!
И тут же, без всякого перехода…
– А Создатель познается только верой, только молитвой, только сердцем смиренным и сокрушенным, грамота тут не нужна, не нужна, братья и сестры! Не нужна!
– Так в огонь ее – и все тут! – вдруг раздался чей–то голос из толпы.
– Правильно, сжечь все книги – и дело с концом!
Случайно сказанные слова тут же завладели толпой и вот уже все закричали «Сжечь! Сжечь их! На костер!» и с десяток охотников – мальчишек – бросились в разгромленное здание школы, располагавшееся тут же, у площади, и стали охапками тащить из нее порванные учебники, тетрадки и бросать их к телеге, на которой ожесточенно жестикулировал оратор.
Толпа тут же расползлась кто куда, каждый спешил к себе домой, чтобы вытащить из дома ненавистную тетрадку с несделанными или недоделанными домашними заданиями, учебники с непонятными словами, перья… И все это притащить сюда, к ногам преподобного отца Сильвестра, чтобы все это сжечь, сжечь дотла. Бородатые и усатые мужики в шляпах, дородные их жены в длинных платьях, юноши и девушки, дети нескончаемым потоком несли из домов ненавистную бумагу. И скоро на площади выросла целая гора из рваной изрядно потоптанной макулатуры, а Айстульф уже бежал с горящей головней.
– Да свершится великий почин! – заверещал отец Сильвестр, воздевая к небу тощие кулачки, энергично взмахивая черными рукавами сутаны, что придавало ему сходство с черной вороной, размахивающей крыльями. – Да возгорится из искры пламя! Да будет сей костер началом великого очищения нашего славного королевства от скверны! Да будет!
В этот момент Айстульф кинул головню в бумажную кучу, и пламя веселыми язычками заплясало, превращая в черный пепел то, над чем трудились селяне на протяжении двух месяцев обучения в школе. А селяне, схватив друг друга за руки, бросились на радостях в пляс вокруг костра, как на празднике сбора урожая вокруг снопов с убранной пшеницей. Конец ненавистной школе, конец скучным урокам, конец, конец, конец!
– Только верой, только верой! – истерично кричал отец Сильвестр, словно древний языческий жрец в каком–то экстатическом экстазе, выкрикивавший заклинания во время ритуальных плясок. – Буква убивает, вера животворит! Буква убивает, убивает, убивает!
А неугомонные мальчишки, видя, что костер стал затухать (бумага горит, как известно, довольно быстро), вооружившись дубинами, уже бросились к домам, где, как известно, были книги.
Вот уже выбита бревном дверь с петель в доме у купца третьей гильдии Горзая, вот уже разбит дубинками полированный розовый шкаф. И несмотря на истерические крики купца и его жены, на коленях умолявших остановиться, здоровенные верзилы – мальчуганы тащат все новую и новую пищу огню.
Драгоценные тома в сафьяновой обложке по истории Целестии, красиво разукрашенные детские книжки с картинками по флоре и фауне, путевые записки купца – любителя попутешествовать, даже бухгалтерские книги с многолетними записями приходов и расходов – все составило пищу для беспощадного огня.
А потом пришла очередь дома сквайра Эрменгарда. Не пощадили даже семейной генеалогической хроники… А потом других домов, где жили «грамотеи» – сельские старосты, служители местного храма Создателя, купцы…
Везде одно и то же – выбивается дверь с петель, а где дверь прочная – мальчишки тут же подставляют лестницу и как при штурме настоящего замка ловко забираются на второй этаж и выносят окна дубинками. Дальше – с диким гоготом носятся по дому, переворачивают вверх дном семейные сундуки, разбивают зеркала, переворачивают кровати, шкафы…
Когда старик сквайр Эрменгард обнажил свой дедовский меч и замахнулся было на разгулявшуюся детвору, его просто подняли на смех, дали хорошенько дубинками по спине, а его визжащих жену и дочь – заперли на засов в чулане. А когда Айстульфу удалось добраться до семейной библиотеки… Здоровенные шкафы из красного дерева, высотой до потолка, до отказа набитые книгами составили пищу для костра на несколько часов подряд!
Горело все – личные дневники и детские книжки, финансовые документы и копии древних хроник. Огонь, самый великий демократ на свете, не делал различий между ними – он поглощал все с одинаково утробным ревом, отрыгивая клубы черного жирного дыма.
А дом ненавистного магистра и вовсе облили маслом и подожгли – пусть сгорит все! Чума его подери!
3.
Однако, когда огненный пир был в самом разгаре (в основном, благодаря богатой библиотеке ученого сквайра Эрменгарда – неизменного председателя сельского совета и доверенного лица короля на селе, известного любителя книг, автора многотомной истории Кронбурга и его окрестностей), вдруг на окраине села послышался громкий стук множества копыт.
Сначала раздался громкий свист, а потом – прерывистое пение армейской трубы.
Толпа бросилась в рассыпную и вскоре на площади, кроме отца Сильвестра и пылающего костра, никого не осталось…
На площадь со всех сторон на взмыленных лошадях ворвались одетые с ног до головы в броню, в белых плащах с изображением черных орлов всадники с длинными копьями наперевес. Позади каждого всадника сидело по пехотинцу, тоже в доспехах, которые на ходу спрыгивали с лошадей и вытаскивали из–за плеча заряженные арбалеты и тут же выстраивались в цепь.
Солдаты окружили всю площадь. Один из всадников выделялся среди остальных особенно высоким ростом – выше примерно на голову любого из них – и лошадь под ним была черная. Он лихо спрыгнул с коня и снял шлем с головы. Иссиня–черные кудри рассыпались по могучим плечам, черные глаза сверкали от бешенства, как грозовая туча. Он стремительным шагом подошел к костру, быстро выхватил из огня какую–то книжку, но обжегшись, сморщился и бросил ее на мостовую, а потом стал поспешно затаптывать огонь сапогами. И только после этого он взял то, что осталось от книги в руки и прочитал на обугленном переплете частично сохранившуюся золотистую надпись: «Песнь о Роланде…». На переплете же он различил обуглившуюся тисненую золотом корону.
Лицо черноволосого покраснело от гнева:
– Быстро! Воду сюда! Тушить немедля!
Солдаты – пехотинцы остались стоять с заряженными арбалетами по кругу, а всадники соскочили с седел и бросились в ближайшие дома, выбивая двери с петель пудовыми кулаками, к водопроводным кранам.
Пока они заливали костер водой, черноволосый указал пальцем на мрачно и безмолвно стоящего на повозке, словно черная статуя на кладбище, священника и сквозь зубы процедил:
– Взять его!