Двое арбалетчиков, спрятав арбалеты в наспинные сумки, бросились к отцу Сильвестру и потащили его к своему господину, заломив руки за спину, и сильными ударами кулаков в латных перчатках поставили на колени.
– Ты этот цирк здесь устроил, а?! Ты?! Отвечай, кому говорю! Знай, с тобой говорит король Гастон Авалонский, собственной персоной!
– Ты для меня не король, – еле слышно прошипел преподобный отец. – Самозванец... – И, хрипло закашляв, сплюнул кровавый сгусток на землю.
В этот момент один из всадников, здоровенный рыжий детина, вышел из разгромленной школы, неся с собой изуродованный, измазанный чернилами и истоптанный и исплеванный портрет короля.
– Смотрите, Ваше Величество, что они сделали, с–с–с–собаки! – И показал портрет.
Солдаты аж присвистнули. А лицо Гастона из красного стало белым как мел. Портрет было не узнать – сплошное темно синее месиво вместо лица. Только надпись «Hastonus – Rex Gloriae Creatoris» позволяла догадаться, кто же был все–таки на нем изображен…
– Рольф, давай, собирай всю деревню, строим эшафот, – а потом, не удержавшись, со всего размаху ударил латной перчаткой в челюсть отцу Сильвестру. Тот, не проронив ни звука, мешком рухнул на мостовую и на измазанные золой когда–то цветные камни вместе с кровавой слюной выпали два коренных зуба.
Солдаты собрали на площадь кого смогли. Большая часть селян успела разбежаться кто куда, но по чердакам и погребам и сараям удалось собрать довольно много народу, в основном, детей, женщин, девушек.
Здесь уже был наскоро сколочен из досок, выдранных из собственного дома отца Сильвестра, небольшой эшафот, а в середине его, вертикально, поставлено бревно. К нему–то и был привязан бывший священник. Впрочем, узнать, что этот человек – священник – можно было только по выбритой на макушке тонзуре. Все остальное – священные одежды, плащ с капюшоном – были с него сорваны; он был в одной рубашке и босиком.
Эшафот окружали со всех сторон спешенные всадники с копьями наперевес, оттесняя ими от эшафота напиравшую толпу. Второй линией стояли арбалетчики с заряженными арбалетами.
Рядом с провинившимся стоял рыжебородый Рольф, с длинным семихвостным бичом со свинцовыми гирьками на концах, а у края помоста, заложив руки за спину, ходил из стороны в сторону, как лев в клетке, король Гастон.
На площади царило угрюмое молчание.
– …Итак, я повторяю свой вопрос – последний раз повторяю! – кто был зачинщиком этого мятежа?!
– Я повторяю, – спокойным и тихим голосом сказал отец Сильвестр, – это я подвиг народ сжечь книги и разгромить школу.
– Я не верю тебе, скотина, не верю! – в бешенстве подлетел Гастон к осужденному и, схватив его за шиворот, поднял над землей и стал трясти словно тряпичную куклу. – Не верю, чтобы в твою слишком умную голову пришла такая слишком глупая мысль! – А потом, бросив его на землю, он повернулся лицом к толпе и закричал.
– Слушайте вы все! То, что вы сотворили здесь – не имеет названия! Такого оскорбления королевской персоне не наносил никто и никогда за многие тысячи лет. И будьте уверены, что это оскорбление не останется без отмщения. Не останется! Но пока не явятся истинные зачинщики этого преступления, за их вину будет отвечать этот. Бей Рольф!
Рыжебородый Рольф, как–то чересчур робко и нерешительно для такого здоровяка – головореза, поднял свой страшный бич и… опустил его.
– В чем дело, Рольф? Ты что, оглох?
Но Рольф, обычно по–собачьи преданный господину, которого приятели в шутку называли «Малыш», лишь потупил свой взор и мучительно покраснел: шутка ли – поднять руку на священника, служителя самого Создателя!
– Тьфу на тебя, слабак! Смотри, как надо! Снять с меня эти железки, немедля!
Несколько юношей – пажей подбежали к своему господину и в пару минут расшнуровали доспехи, так что Гастон остался только в нижней одежде, состоявшей из мягких льняных красного цвета штанов и куртки и в мягких тапочках – все это одевалось под доспехи, чтобы металлические пластины не натирали тело. А потом, ловко закатав рукава за локти и поплевав на руки, словно дровосек перед тем, как взяться за топор, вырвал бич из рук Рольфа и нанес первый удар.
Языки бича резко свистнули в воздухе и опустились на длинную и тощую как жердь спину отца Сильвестра. Белая рубаха на его спине разорвалась в клочья, а из ран брызнула кровь, словно сок из раздавленного сапогом томата. Весь деревянный помост покрылся множеством кроваво красных пятнышек, как и лицо короля Гастона. Отец Сильвестр как подкошенный глухо повалился на помост. Правда, полностью упасть ему не удалось – его держали веревки, привязанные к столбу.
За первым ударом последовал второй, третий, четвертый, пятый…
Отец Сильвестр уже не вставал с колен, лишь глухо постанывал от каждого удара, а кровь хлестала во все стороны – даже плащи стражников были ею испачканы, а у ног священника набралось на небольшую лужицу. Спина несчастного превращалась в кровавое месиво, одежда, точнее то, что от нее осталось, словно выкрашена ярко красной краской.
В толпе раздались истерические женские крики и визги детей, кто–то упал в обморок.
Король Гастон, кровожадно ухмыляясь, повернулся в сторону толпы – глаза его горели яростным огнем, как у волка, учуявшего кровь, а по щекам и губам стекали капельки крови:
– Ну что, не нравится да?! А портрет мой топтать, нравилось?! А книги, не вами написанные, сжигать, нравилось?! Смотрите на этого святошу – так будет с каждым, кто посмеет плюнуть на короля и его указы!
В этот момент где–то вдали послышался сильный шум – шум множества голосов, звон стали, топот множества ног, а потом – на колокольне, где–то на окраине села, забили в набат.
Женщины с детьми как по команде с диким визгом бросились врассыпную и на опустевшей площади остались только солдаты, зато из окрестных улиц вываливались толпы мужиков и молодых людей, с топорами, вилами, цепами, а многие – с деревянными дубинками, с железными наконечниками по краям. Хотя у них не было доспехов и настоящего оружия, но их было раз в десять больше королевского отряда и они окружили его со всех сторон. В окнах вторых этажей домов и на крышах появились лучники, взявшие на прицел солдат.
– Ты ищешь зачинщика, Гастон?! Знай же, что это я, Айстульф, сын Айсмута – мельника! – раздался дерзкий голос с одной из крыш – там стоял рыжий молодой человек, с не по годам развитым мускулистым телом, в охотничьей зеленой куртке и шляпе с пером и с натянутым луком в руках. – Оставь в покое нашего священника и убирайся, пока мы не прострелили тебе голову!
Арбалетчики взяли на прицел лучников, спешенные всадники ощетинились копьями и подняли свои округлые черно-белые щиты на уровень лица.
– Ваше Величество! – схватил за руку Гастона рыжебородый Рольф и горячо зашептал ему на ухо. – Все это слишком далеко зашло! Тут может пролиться кровь! Надо, пока не поздно, решить это дело миром!
Гастон и сам это понимал. Первая волна ослепляющего гнева уже спала и Гастон начинал понимать, что явно переусердствовал. Но и отступить ни с чем он тоже не мог.
– Слушай, ты, Айстульф! Если ты такой смелый – давай слазь с крыши и вместе со священником поедете со мной, в Авалон. Там будет над вами совершен справедливый и беспристрастный суд. А остальные пусть разоружаются и остаются здесь – их вина будет определена позднее…
– Ты кажется не понял, Гастон! – нагло оборвал его юноша. – Эта земля, как и все королевство, тебе больше не принадлежит. Ты – не наш король, ты – ненастоящий король, чернокнижник, самозванец! Наш король – это Роланд, Который Пропадал и Нашелся!
С этими словами Айстульф свистнул, и к нему на крышу забрался другой юноша с шестом в руках, на котором развевалось полотнище с изображением… Старшего брата Гастона – Роланда! Точь–в–точь такое же, как на его портрете в галерее наследных принцев в Кронбурге!
Всеобщее ликование охватило ряды мужиков, которые радостно потрясали своим нехитрым вооружением и скандировали: «Ро–ланд! Ро–ланд! Ро–ланд!»
У Гастона засосало под ложечкой, по спине пробежал неприятный холодок.
«Неужели, мой брат… Не может быть! Тут что–то не так… Явно что–то не так…»
Возникла неловкая ситуация. Уйти без потери лица Гастон не мог, атаковать при таком численном превосходстве противника – тоже, да и пролить кровь простых селян, мужиков… Впервые за десятки тысяч лет, в течении которых земля древнего Авалона не знала войн! А тут еще портрет его брата…