Вечером, выпив козье молоко, дядя с племянником курили, поглядывая на сумеречный городок по обе стороны затуманенной реки, и мечтали, как они в этом самом помещении устроят первый художественный салон Бирзгале.
— Искусство — это контраст между чистым и нечистым, — рассуждал Алнис. — По крайней мере одну стену надо сохранить чистой, на ней подвесить более отталкивающие экспонаты, например желтый, как урин, клык дикого кабана. А эту стену оклеим наждачной бумагой, чтобы посетители не терлись спинами, потому что в природе все нечистоты идут от человека. Я спас бороду…
Патрон у них теперь вроде бы имелся, недоставало всего лишь такой чепухи, как револьвер, — чтобы закупать коллекции, кроме знаний необходимы еще и деньги. У Алниса был только талант. Бертул взялся за железные резервы — прихваченные с собой парики. Но и тут нужен агент. Не будет же Бертул сам стоять у киоска, держать в руке парик, как лисий хвост, и обращаться к прохожим: "Гетка из Гамбурга прислала. За пятьдесят рублей могу отдать в ваше полное распоряжение… Надежен, застрахован от моли, насыщен веществами, которые сохраняют не только парик, но и способствуют росту собственных волос. Гамбургский…" После такого обращения, пожалуй, большинство граждан не поверило бы, что у него есть еще и способности воспитывать других, приобщать их к культуре. Торговые сделки некоторая часть латышей считает капиталистическим пережитком и вообще неэтичными.
…У киоска Шенский с портфелем для орудий труда в руке в это самое время прикидывал, кто бы из хозяев разваленных им печей готов пожертвовать на бутылку пива.
— А я могу на следующий неделя класть печь комната актеров… — как некий секрет прошептал Шенский.
— А, печной мастер! — откликнулся Бертул. — Прекрасно! Не могли бы вы помочь мне советом?
У Шенского советов обычно как-то не просили, даже жена не советовалась с ним, поэтому он охотно пошел вместе с Бертулом за угол киоска. Истоптанная площадка в тени акаций напоминала покинутые серебряные прииски — на земле горстями валялись блестящие шляпки от бутылок. Занятые люди опорожняли здесь сосуды с "солнцеударом". Бертул приоткрыл респектабельный портфель-сумку, наподобие того, что был еще у председателя исполкома, и показал нейлоновые кудри.
— Вы отменно знаете город — может, кому-нибудь нужен модный парик? Тетя прислала из Гамбурга для моей невесты, но мы расстались.
— И когда расставался, ты этот шапка содрал с его голова?
— Я ей вовсе не отдавал.
Шенский запустил руку в портфель.
— Этот щетина довольно жесткий. Как из хвост кобылы. Много за такой не возьмешь…
— В комиссионном магазине дают пятьдесят, но там надо ждать.
Шенский не ориентировался в ценах на парики, зато он знал законы частной торговли и предложил половину. Сошлись на тридцати. Деньги Шенский обещал принести вечером. Бертул отдал парик без квитанции, хотя и был в курсе аномалий в биографии своего контрагента. Но что писано в популярных статьях о перевоспитании жуликов? Их сокрушает неожиданное доверие. На этом основана даже целая система об условных наказаниях. Чтобы показать Бертулу, как пришельцу, свое хрустально-чистое сердце, Шенский на первый раз не надует.
Шенский, плавно размахивая портфелем в такт своим размеренным шагам, направился вверх по улице Апшу. В новом районе за прежней границей города, возле аллеи высоких лиственниц, строился новый дом, в котором он покрывал плиткой кухонные стены. Рабочих в это время было мало. Замешав в квашне жирный раствор бетона, прилепив один ряд плитки, Шенский высунулся в окно и наблюдал за канавой перед домом, по краям которой лежали блестящие коричневые керамические трубы.
Здесь должен сегодня появиться — он. И он появился. Это был плечистый парень. Руки он засунул так глубоко в карманы заляпанных глиной рабочих штанов, что вынуть их оттуда можно бы лишь к обеду; на нем была еще полосатая тельняшка. Голову покрывала зеленая, неестественно чистая, новая шляпа.
— Саварий! — громко шепнул Шенский.
Молодой человек пугливо вскинул кверху плоское лицо. Нос как нос, самый заурядный, но глаза немножко косили в разные стороны, придавая мрачное выражение. Мужественность и таинственно-угрюмое выражение подчеркивал еще и могучий квадрат челюстей.
— Мой курсак сегодня с утра пить не будет, — сквозь зубы сказал Саварий.
— А я знай, почему ты целый полмесяц не был на работа и почему на твой голова новый шляпа, а я знай..
— Да вот, дерябнули — я и упал виском на столб. Голову зашивали, только бюллетень не дают… Меня не уволят, кто ж тогда этих в землю зароет? — Саварий носком резинового сапога ударил по трубе.
— Уволить не уволит, но сколь тебе этом штука ходить? Под такой шляпа еще жарче. Я никому не говорил, как ты Валмиера на крутой берег клочьями шерсть терял, а валмиерском вытрезвиловка тебе отчекрыжили начисто волос, потому что-де находили один гнида… А потом пятнадцать суток дрова грузил. Не говорил и не расскажет.
У Савария челюсть отвалилась. Зубы были большие и все на месте.
— Откуда ты знаешь?
— Милиция шепнули. Но я могу тебе отдавать волос. Подь сюды!
Саварий вошел и вместо приветствия придвинул Шенскому кулак к подбородку:
— Если твой язык проболтается!
От Савария пахнуло старейшим в мире медикаментом. В таком состоянии легче улаживать серьезные дела, и Шепский помахал париком перед глазами Савария, которые ворочались за ним каждый в своем направлении.
— Твой волос был такой же цвет, белокурый, а летом как лен. Надо только постричь немножко короче, и гуляй себе на здоровье, пока не отрастет свой. Под такой одеяло тепло, волос растет быстро. Ты опять сможешь ходить дом культуры на танцы. — Шенский достал зеркальце, обдав его дыханием и вытерев о штаны, приспособил на подоконник и стал надевать парик на бритую башку Савария, которая в профиль казалась всего лишь небольшим, спрятанным за ушами придатком к — мощным челюстям.
Саварий прежде всего поглядел на обратную сторону зеркальца.
— Мне на зеркальца голый баба нет. Ха-ха-ха! — рассмеялся Шепнский и принялся вертеть новое головное украшение на башке Савария. Саварию эта игра понравилась.
— Идет по первому сорту! Теперь пусть попробуют болтать, что моей микитке дали сутки. Пока из Валмиеры пришлют счет за ночлег, волосы отрастут.
Сошлись на сорока рублях. Саварий в Валмиере подрался сразу же после получки, денежки в заключении сохранились целехоньки. С покупкой под рубашкой он скрылся. Позже Шенский видел седого мужика в полосатой тельняшке, который рылся в канаве, соединяя концы труб.
Вручая Бертулу тридцать рублей, Шенский сообщил, что Савария на самом-то деле звать Варисом. Прозвище возникло от слова "заваривать", потому что Варне часто заваривает кашу.
Мать поначалу не хотела впускать его в дом — не узнала. Но когда сын показал ей зуб, сломанный в прошлом году при падении из автобуса, она подала ему сразу половину тушеного кролика. Когда же сын еще и признался, что его немножко задержали в валмнерской милиции, мать заплакала и заголосила: "Какие у тебя были красивые волосы… Я их впервые постригла, когда тебе исполнился годик… И вот — за две недели поседели… Это ж не милиция, а застенок!"
…Заметив, что у Бертула, судя по живописной прическе, поселился интеллигентный человек, на следующий вечер молоко принес сам поэт Скродерен. С почтением поглядев на трапперские сапоги Алниса, каких в Бирзгале еще не видывали, он представился:
— Поэт Андрис Скродерен.
— Резчик по дереву Алнис Мелкаис, — отозвался Бертул.
Молодые гении обменялись рукопожатием. Поэт сел верхом на стул, а Алнис откинулся на скатанный матрас.
— Я подумал — нельзя ли при доме культуры организовать клуб творческой молодежи. Мы с вами да еще те, что поселились в доме Свикене…
— Зачем же только молодежь? — втайне огорченный, улыбнулся Бертул. — Вернется еще художник Нарбут, которого завербовал Касперьюст…