Шаги на лугу пригибали и ломали стебли травы. Потом эта парочка остановилась рядом с копной. Если бы Алнис протянул руку, то мог бы схватить чью-то ногу. Теперь не дай бог, чтобы в нос попала соринка сена или заползла какая-нибудь букашка, пришлось бы чихнуть — и его бы тогда накрыли… Еще хуже, если они вздумают залезть под копну миловаться… Опасность была реальной, ибо:
— Может, все же присядем… Я подстелю куртку… — и зашелестел нейлон.
— И тебе не жаль этой красной куртки? Такая курточка — блестит даже ночью.
— Мейд ин джапан. Что там жалеть! Сядем.
— Обожди… Спасибо, что привез. Дальше не езди! Мама не хочет, чтобы ты катал меня, боится, как бы не убилась.
— Колоссальная картина, этот комиссар полиции старик что надо! Жаль, что его в тюрьме закололи. Надо же было понимать, если втиснут в камеру вместе с бандитами — крышка…
Алнис один удрал бы, но нельзя же бросать рюкзак, по нему установить его художественную личность — пара пустяков. Вот когда бы пригодился йогизм: полчаса не дышать, лежать без внешних признаков жизни и из-под копны внушать стоящим там снаружи, чтобы убирались прочь. Алнис приступил к диафрагмальному дыханию: прежде всего стенку живота выпячивают наружу, опускают диафрагму вниз, потом поднимают грудную клетку, как при обычном дыхании. Теперь в легкие хлынула река воздуха. Немножечко обождать, чтобы красные эритроциты в капиллярах легких наглотались кислороду. Затем выдохом снова вытолкнуть вон негодный воздух, подтягивая живот к позвоночнику, и, наконец, согнуть внутрь концы нижних ребер.
— Погоди, Мунтис! Убери руку!.. Нельзя… — уклонялась девушка. — Дождь будет. В Пентес, наверное, уже льет. Одна капля упала на нос. Пойду домой.
Дождь смыл бы все следы! И Алнис с облегчением выдохнул совершенно обескислороженный воздух.
— Да, дождь будет, полезли под копну! — торопил ее парень. — Помнишь, как после бала. Сразу согрелись тогда…
Черт бы побрал этот дождь! Неужто это мизерное жизненное пространство придется отстаивать кулаками?
— Не говори… — вздохнула девушка. — Я так боялась, как бы мама не заметила помятое платье. Должно быть, штапельное, мнется. Мама, говорит, в Бирзгале, мол, все знают: Кипен Мунтис только и делает, что катает девушек., какое-то время одну, потом опять ищет другую И ты думаешь, мне нравится, что у тебя на бензобаке эта полуголая американка?
— У меня же нет твоего портрета, — засмеялся парень. — Дай мне свою фотокарточку!
— Балбес…
— Если тебе не нравятся, фото могу соскоблить. Но, между прочим, этим летом ни одна, кроме тебя, не сидела за моей спиной, и, когда ты осенью уедешь, я по субботам — одним духом — буду ездить к тебе в Булдури!
Фу, как они болтают в присутствии посторонних! Алнис уже приготовился, чтобы окликнуть: "Эй, вы тут не одни!"
— Ну да, так тебе и поверила…
Опыт подсказывал Алнису, что так говорит каждая приличная девушка перед тем, как целоваться. Землю трамбовали уже совсем рядом с его ухом. Алнис опустил диафрагму, чтобы накачать успокоительный воздух, и тут раздался испуганный возглас девушки:
— Нет, Мунтис, нет! Я побегу домой… Приезжай завтра утром… когда я иду на работу. Привези стиральный порошок "Рига"… — И частый топот на лугу.
— Подожди… Кажись, дождя не будет! — Потом, поняв, что даже обещанная отсрочка дождя не поможет делу, парень от злости заколотил кулаком по сиденью. Затарахтел реактивный двигатель, и неудачник уехал.
Дождик и в самом деле заморосил. Значит, следов не будет. Алнис выкурил сигарету, пепел зарыл в землю и сладко уснул.
Как трубный глас, его разбудил рев коровы у самого уха. Засим последовали неприятные шлепки коровьих отправлений. Алнис рывком подобрал ноги, будто оберегая их от нечистот, и проснулся окончательно. Корова была на привязи, к сену ей не подойти. Он выполз на солнышко. Действительно, ночью шел дождь, на каждой малой травинке сверкало по росинке. Ополоснувшись у речки и расчесав волосы по направлению от головы к вселенной, он съел последний ломоть белого хлеба, уложил в рюкзак цепь и вымытую дверную ручку. После обмывания она оказалась стоящей трудов и страха: четко выделялись щеки медного ангела и крылышки за волнистой прической. Груди, разумеется, не были видны, потому что у ангелов, даже у девушек-ангелов, таковых не имеется. Поэтому-то оня и ангелы.
Жилет, правда, был испачкан — плечи белые, будто он нёс мешок с гипсом или с мукой. Боже упаси, тронуть мокрым! Мало ли он в мастерских художественной школы возился с гипсом! Пучком сухого сена он а основном очистился.
Рискнем, сказала лягушка, прыгая в холодную воду. Надев ради маскировки поперечно-сине-полосатую рубашку под жилет, Алнис направился в Пентее, чтобы начать обратный путь в Бирзгале.
Приближаясь к часовенке, он все же испытывал скверный холодок под ложечкой, хотя он и ее трогал кооперативное имущество, а всего лишь осмотрел его. У дверей часовенки возился старичок, что-то долбил в двери, а рядом стоял ящик с инструментом. Вот и все. Ни одного поста, не говоря уже о толпах местных жителей. Странно: неужто взлом в здешних местах столь же обычное явление, как и пьянка?
За спиной затарахтел мопед. Мимо проехала белая блузка, джинсовые брюки, но вдруг мопед остановился.
— Доброе утро! — радостно воскликнул Алнис, рукой приподнимая волосы. В этот миг он даже забыл, что Инта Зилите прошлой ночью почти влезла к нему в копну целоваться с другим парнем. Но девушка держала руку на сиденье, чтобы не подавать ее Алнису.
— Слыхали, прошлой ночью какой-то тип взломал склад потребобщества в той часовне?
Вот как, его надеются ошеломить сенсацией европейского масштаба. Теперь надо бы сильно удивляться. Алнис подскочил.
— В самом деле? И что украли? Часы? Дамские шубы?
— Если бы что-то украли, так вор был бы пойман. Струсил и удрал. Испугался сигнальной лампочки, но его обсыпала гипсовая труха, которую подвесил под потолком сторож. Забавный такой старик, его тут прозвали "отпирай и убегай". Могу вам сообщить, — девушка пристально поглядела на Алниса, — там нечего было красть.
— Разве на том складе хранится только прошлогодний воздух?
— Туда потребсоюз напихал со всего района неходовую обувь, которую нельзя продать даже на ярмарках. Так что не стоило вламываться! — Заявление явно было адресовано Алнису.
— Должно быть, этот вор, точнее, этот невор был под мухой?
— Нет, не под мухой.
— Вы что… с ним разговаривали?
— Разговаривала, он слегка того… — девушка приложила знакомый крепкий пальчик к своему лбу, — но не под мухой. И если теперь он попадется в руки правления потребителей, его страшно поколотят за то, что он ничего не взял. Идиот, кретин, лопух, колбасный огрызок — так в правлении про него говорят. Это барахло, оказывается, застраховано от воров тоже, и если бы он хоть что-нибудь взял, то можно было бы теперь спи-сать целый ворох. Когда поймают вора, я вам по-дружески говорю, то поведут его в подвал молочного пункта и за то, что он ничего не украл, будут бить, пока из него не получится сыр. Так мужики говорят. Так что имейте это в виду!
Это звучало более чем недвусмысленно. Если бы это говорил мужчина, то, чтобы доказать свою невиновность, надо было орать: "Замолчи! Не то я врежу так, что тебя будут три дня соскабливать со стены!"
— Вы хотите сказать, что это я вломился в ту открытую дверь? — строго спросил Алнис.
— Нужно было очистить гипсовую труху не только с жилета, но и со штанов. И не надо было вчера так старательно изучать замок дверей, я именно здесь, с этого места, смотрела. — Зилите опять чувствовала себя такой же могущественной, как и вчера, когда уложила этого олуха со всеми его сапогами на пол. И поэтому высокомерно усмехнулась.
Алнис сбросил рюкзак и, ворочая голову вокруг продольной оси, пытался разглядеть заднюю сторону своих штанов. Кошке или собаке это, конечно, удалось бы лучше, но все же он разглядел белый налет на штанинах.
— Теперь вы поверили, что ночью были в часовенке? — пигалица уже позволяла себе открытый смех.