— Малман нализался "солнцеудара"!
Теперь многие захотели попытать счастья. Разумеется, были и холостые выстрелы, но все же несколько охотников попали в столь неожиданные ситуации, что публика диву давалась, чего только не делают в парке, забыв при этом, что те, застигнутые врасплох, такая же публика, как и они сами. Так, луч света выхватил парочку, которая целовалась. С минуту оба ошеломленно глядели на полуночное солнце, затем бросились в разные стороны, сопровождаемые смехом и аплодисментами. Видать, любовь не была еще достаточно крепкой, чтобы убегать вместе. Некоторое время не удавалось ничего нащупать. И вдруг — какая-то девушка, поправлявшая застежки чулка.
— Стриптиз в Бирзгале! — закричали от стола.
Это придало новую энергию поискам. В шкатулку летели, накапливаясь, белые монеты. Мероприятие расстроил какой-то несознательный тип, которого высветили в тот момент, когда он, стоя за деревом, поливал его.
— Вот почему деревья сохнут! — комментировали у стола, на на этот комментарий последовала молниеносная реакция. Застигнутый врасплох пьяный тип схватил подвернувшийся под руку камень и швырнул в лампочку и — везёт же пьяному! — не целясь попал в цель.
Это был опасный пример, и электрик, сославшись на неисправность предохранителя, предприятие закрыл.
Выручку поделили с Бертулом. К сожалению, поступило меньше, чем ожидали.
А веселье между тем нарастало. Особенно на танцплощадке. Когда сюда прибыли Алнис с Интой Зилите, позволившей пригласить себя на вечер, тут все бурлило и кипело. Хотя они по праву являлись представителями современной молодежи, но довольно долго размышляли, как танцевать. Проблему весьма просто решил Алнис: глядя вниз на Инту, улыбаясь в окладистую бороду, закрывшую расстегнутый воротничок белой рубашки, он изрек:
— Все танцуют, как умеют! — и положил руку на талию девушки. Первый раз. Они не знали, что танцуют, молчали и чувствовали себя хорошо. Потом оба сели на краю танцплощадки и стали свидетелями того, что точки зрения на современный танец все еще разные. Следующий танец первыми начали девушки-каннибалки. Они вышли на середину площадки с тремя такими же живописно одетыми подружками — в зеленых, синих и фиолетовых брюках клеш, на одной белый пояс шириной с ладонь, у другой до половины бедер свисала красная безрукавка. Поначалу все взялись за руки и, замкнув круг, медленно повели хоровод, как в дошкольном возрасте. Затем стали раскачиваться за все стороны, отпустили руки и как хотели задирали ноги. Девицы в широких брюках напоминали 6 этот миг кривляющихся медвежат на лесной поляне. Надо сказать, что в современном танце укрепился, если можно так выразиться, принцип "без рук". И в Бирзгале часть молодежи тоже танцевала "без рук". Иные пары даже совершенно поворачивались друг к другу спиной, а когда оборачивались, партнера уже нельзя было найти — он уплывал в трансе куда-то прочь. Иная девица, как в балете "Шакунтала", работала животом. Юношам это не удавалось, потому что мужской организм непригоден для танца живота. Когда некоторые, танцуя спиной друг к другу, порой то ли сознательно, то ли случайно стукались попками, начальник дружины Кергалвис и охранница порядка Шпоре порывались подняться на танцплощадку, чтобы призвать виновных к соблюдению правил установленного порядка. Пропустив одну рюмочку коньяка, тут же оказался и Бертул.
— Оставьте! — в улыбке шевелил он усиками, удерживая Кергалвиса.
— Если стукаются… попами, это задевает нравственные чувства каждого человека, — сказала побледневшая Шпоре.
— Допустим… Хотя я, по правде сказать, не знаю… Вроде бы, по признанию медицины, дети от этого не рождаются. И за границей теперь танцуют так же, как эти милые дети, — сказал Бертул. — Могу показать иллюстрированные журналы.
— Мы не за границей! У нас безнравственное поведение в публичных местах строго запрещается. Запрещается! — Кергалвис опять поднимал блестящую черную туфлю и ставил на бровку танцплощадки.
— Обождите, успеется! Вы помните, что писали когда-то газеты про твист: "В этом танце будто голой ступней стараются погасить пылающую сигарету и при этом еще вертят задним местом"?
— И правильно писали!
— Но знаете ли вы, что в Бирзгальской неполной средней школе в прошлом году учили учеников танцевать твист?
— Это был школьный твист, правильный. А эти к тому времени уже не учились в школе и поэтому танцуют непристойно. Я требую, чтобы вы положили конец этим непристойностям! — заявил Кергалвис, отводя сильные руки, как борец перед схваткой.
— Не могу, или же я должен вернуть деньги. А как быть тогда с бюджетом дома культуры? Кстати, скажите мне — почему люди танцуют?
— Что за вопрос, это каждому ребенку известно, — отрубила Шпоре.
— Ну, право же: я забыл. Очень прошу вас, объясните. — препирался Бертул.
Чтобы двигаться и всесторонне развивать мускулатуру в сопровождении музыки, — пояснила Шпоре.
— А в энциклопедическом словаре сказано: чтобы люди были друг другу ближе. И если это правда, то эти танцы лучше всего выполняют всемирную задачу сближения людей.
— Вы берете на себя тяжелую моральную ответственность. Если в Бирзгале понизится нравственный уровень… — угрожала Шпоре.
— Ради бюджета я беру на себя все, за исключением выплаты алиментов чужим детям, — отозвался Бертул, а Кергалвис и Шпоре отступили до входных ворот парка.
Теперь на эстраде стало так тесно, что даже солист балета мог бы только топтаться. Бешеный шум и вихри света отфильтровали менее выносливых и более солидных. Остались только настоящие топтуны. Иной, закрыв глава, даже засунув руки в карманы брюк, с согнутыми в коленках ногами, утрамбовывал землю и чувствовал себя счастливым.
Школа — это как венский вальс: это широкие круги на паркете зала или же как искусное танго — то на носке туфельки, то на каблуке. Жизнь — это теснота, толкотня, это когда чужой локоть вонзается в твои бока на досках танцплощадки. Между этими полюсами, которые прикидывались, будто не замечают друг друга, чего-то не хватало, размышлял Бертул.
Вдруг его схватил за руку незнакомец, на вид более солидный, чем те, что остались на танцплощадке.
— Вы же помните меня? — спросил тот.
Бертул не помнил его, но разве всякое незнание необходимо выказывать:
— Вы работаете.
— Ну да, все там же, на бензозаправочной. — И затем шепотом: — Не можете ли впустить нас за сцену? Мы солидная компания. Прежний директор — всегда пускал. Роса на траве… Ну как, лады? По рукам? — Незнакомец пожал ладонь Бертула, и в ней осталась какая-то бумажечка. Засовывая ее в карман, Бертул покосился. Зеленая. Ого! Эта система подходящая.
— Допустим, что я впущу вас… — Он наморщил лоб. — Но ни одного окурка! Иначе вы сгорите до того, как меня посадят в тюрьму.
В тени за их спинами уже стояла солидная компания: еще один молодой человек и две дамы с сумочками. Бертул отпер двери дирекций. Все четверо вошли за ним. Две тусклые, запыленные лампочки создавали полумрак, в котором висели на высоте потолка какие-то мостики, разные занавески, блоки и веревки декораций. Каменные стены здания глушили неистовый шум внешнего мира.
— Ну, давайте взбираться вверх по ботве волшебной фасоли, — сказал Бертул, ухватившись за поручни крутой узкой лесенки.
Вот черт! Как это он до сих пор вовсе не приметил надпись "Дзиедонис" на бетонной штукатурке. Визитная карточка знаменитого мужского хора? Оказалось, вся стена на высоте двухэтажного дома испещрена различными, вполне художественными, удобочитаемыми надписями — "Земгальский театр". "Братья Ошлапини". "Народная пьеса Родина". "Семеро двойняшек". "Лиепайская опера".
Какую прекрасную традицию лет пятьдесят тому назад ввел тогдашний хозяин дома! Как хорошо, что опрятный Касперьюст не приказал побелить воистину рукой художника написанную возвышенную историю Бирзгальского дома культуры!