Посетители ринулись к обтянутой наждачной бумагой стене, где под цепью с ограды часовенки на зеленом картоне висела белая костяшка в виде запятой с соответствующей надписью. На нее обратила особое внимание старая дама с жидкими, беличьего цвета волосами, слабо прикрывающими кожу головы. Она в киоске откладывала для Бертула "НБИ" и "Экран". И эта дама громко читала:
— "Зуб актера Арнольда Гризиня. Приобретен конфиденциально у его дантиста".
Бертул хотел посредством этого зуба внести в галерею латышской старины евро-американские веяния. Разве в наших газетах не пишут, что за рубежом по лоскутику продают испачканную кровью одежду эстрадных звезд, побывавших в катастрофе, а нюрнбергские веревки распроданы были по кусочку за огромные деньги. Сохраняя гуманность, Бертул предлагал частицу истинно положительного героя, с которой тот расстался добровольно. Вокруг зуба собрались все присутствующие, даже Нарбут, который шепотом израсходовал уже все запасы неприличных слов в адрес посетителей.
У него были черные волосы и естественные кудри, когда отец посылал его ко мне за газетами, — рассказывала продавщица газет.
С минуту все печально молчали, будто из старомодного, похожего на раковинку радиоприемника образца 1931 года, висевшего в углу, только что прозвучал голос диктора: "Сегодня, на тридцать восьмом году жизни, скончался заслуженный деятель искусств Арнольд Гризинь…"
Ветврач Спилва, все еще сердясь на Бертула, что тот не уступил ему за пятьдесят рублей музыкальный ящик одиннадцатого стрелкового полка, не разделял всеобщего траура. Протиснувшись прямо к зубу, он фыркнул:
— Нечего тут вешать нос! Актер жив, умер только зуб, — и, надув щеки, принялся исследовать зуб. Повернулся к Бертулу, ошалело посмотрел на него и опять принялся за изучение зуба. Наконец, откинув голову, заржал: — Вот это номер! Вот это я понимаю! Ну и ну… Это же второй передний зуб свиньи! Ну и смех!
В глазах посетителей пропала жалость к бедному артисту, потерявшему зуб, и все взоры устремились на Бертула. Катастрофу он переносил мужественно, так как облокотился о коляску. Этот насмешник, насытившись на скотобойне за пробой колбасных образцов к напившись ветеринарного спирта без салицила, его просто… Теперь начнут ставить под сомнение паспорт любого экспоната и могут даже спросить, а не напечатай ли календарь "Зубоскала" 1923 года нынешним летом?
— Через неделю на этом же месте и в этот же час к паспорту экспоната будет приобщена экспертиза медицинского института о том, что это человеческий зуб, а не свиной, — заявил Бертул.
По ветврач свое дело сделал и собрался уходить. Бертул, провожая его, показал свое духовное превосходство, осведомясь:
— Вы, к сожалению, еще не сказали нам, какой свинье принадлежал этот зуб: хряку, свиноматке или поросенку. Может, вам это не под силу?
Хотя некоторые и засмеялись, но распродажа на сегодня была сорвана. Посетители разошлись. Бока прощался дружелюбно:
— Моя постола определенно подлинная. Этот застойный пруд вы все же немножко потревожили. Спасибо и на том.
Шпоре, уходя, изрекла одно-единствснное слово:
— Мешугес!
Значение этого еврейского слова понимал каждый: тронутый… И Бертул вспомнил: Шпоре видела, как он поливал морковку Анни.
Кергалвис сквозь свои очки, оказывается, наблюдал за всем только с точки зрения финансовых органов. Присоединяясь к Шпоре, он заявил глухим голосом:
— Завтра проконсультируюсь, не плачет ли подобная торговля по финансовому инспектору.
Бертул и этот удар воспринял как человек, которому терять нечего:
— Допустим, что я хочу продать вам свою старую рубашку и вы хотите ее купить. И в этом случае тоже необходимо спрашивать разрешения у министерства финансов?
Касперьюст, протискиваясь в дверь, выпучил глаза!
— Это как-то так… исключительно!
Наконец осталось только младшее поколение. Пакулис, фотографировавший салон с разных ракурсов, Андрис Скродерен, Нарбут, который, растянувшись в шезлонге, опять курил плохие сигареты, и Кипен, опираясь на костыли, повесив немецкую каску на руку, все еще ждал, не появится ли Инта Зилите, потому что Алнис, заприметив что-то в окно, грохоча по ступенькам, сбежал вниз.
В этот момент в неловкой тишине из рессорной коляски, как из подпола, раздался утробный голос:
— Ну что? Ударили кулаком в тесто. Ха-ха-ха! — Это Шепский, забравшись в коляску под полог за сигаретами Алниса, там и остался, чтобы разделить горе с Бертулом.
Бертул раскрыл уголовный кодекс. Термина "Старые вещи" в нем не нашлось. Зато в кармане лежало рублей пятьдесят выручки. И еще рублей пятнадцать он получит за ангела с часовенки. Покупатель был серьезный, он вернется. И только тут Бертул спохватился, что в последние полчаса не замечал Зислаков, которые должны были унести музыкальный ящик и принести триста рублей — ближайшее будущее всего салона и Бертула. Значит, Зислаки не слыхали и этот диспут про историю музыкальной машины. Тем лучше!
Заскрипела лестница. Деньги идут! Бертул открыл дверь, но — вошел Алнис и девушка в оранжевом свитере, с высокой прической. Кипен, стуча костылями, направился ей навстречу, но та без улыбки только и произнесла:
— Добрый день, Мунтис. Смотри-ка, ты уже на ногах, — и последовала за Алнисом, который кивнул на Бертула.
— Бертул Сунеп, художественный руководитель.
Бертул изогнул свои усики в предназначенной для девушек улыбке.
— Инта Зилите. Значит, это вы купили музыкальный ящик моего дяди? — сказала девушка.
— Сыграем последний марш, потому что вот-вот за ним придет Зислак. — Бертул крутнул рукоятку.
— Зислак? Он же наш родственник. — Девушка была удивлена. — С какой стати он придет?
— Он твердо решил приобрести колесо прялки для люстры. — Бертул указал на потолок, где на обрезках козьей цепи мамаши Андриса висело подаренное Интой колесо. — И этим музыкальным инструментом пополнить свою коллекцию.
— Этого быть не может! Он же сам привез мне этот граммофон, или как его там называют, чтобы я за две сотни продала его вам. В новом доме, говорит, такая рухлядь не годится, — пояснила девушка, не понимая трагичности ситуации, и вместе с приумолкнувшим Алнисом вошла в салон к другим молодым людям. — А это же рессорная коляска мамаши Каулинь!
Долг художника интересоваться всем прекрасным. За Интой последовал Нарбут. В сумрачной каморке остался один Бертул. Кто-то хлопнул его по плечу.
— Тебя надувал этот Зислак? Обещал купить и не купит?
— Допустим… Допустим… что он стал бережливым.. — Бертул опустился в нагретый Нарбутом шезлонг.
— Бережливый? Они оба такой бережливый, что лягут в один гроб и один могила. Не горюй, я на один чердак видел кукла, который писиет.
Бертул не ответил. Множество рытвин на его лице с каждым мигом становились все более глубокими и скорбными, словно их прорезал невидимый нож судьбы.
Две сотни, пиши пропало. Долг Анни, согласно долговой расписке, надо отдать сегодня. Добрую славу салона погубил поросячий зуб. Разве можно было предвидеть, что сюда забредет скотский врач?..
— Нонсенс, вся моя работа опять нонсенс. Все суета сует… — Бертул шептал слова Библии, которые знал и по-латыни: — Vanitas vanitatum et omnia vanitas…
Из салона раздался светлый девичий смех.
— Ой! И этот звонок, оказывается, был "в волостной школе, в которой в то время учился. А в нашем доме никто об этом и не знал! Дедушка говорил, что в прежние времена в Бирзгале звонок висел на дверях селедочной лавки — ручка снаружи, звонок внутри. Подойдешь — дернешь за ручку, он и звонит.
Напрасно эта девушка смеется: чтобы узнать подлинную историю звонка, нужна интуиция, а таковая в этом городе есть только у Бертула. И даже его, Бертула, интуиция подвела, когда он принял Зислаков за честных тружеников…
К Бертулу вышел Нарбут в приподнятом настроении, как и подобает художнику, который в один день продал пусть не шедевры, но все же три работы. Где продал? В салоне Бертула. Жуликом он еще мог быть, но гнидой — никогда.