— Пока еще не надо думать о худшем… Не будем думать о худшем…
Нарбут, откашлявшись, прерывисто отвечал!
— Меня… в туберкулезном диспансере уже предупреждали… не загорать… а то конец.
— Еще не будем думать о худшем… — Симсону в ответ протянула Нарбуту свой носовой платочек, который тот приложил к губам.
Зислаки попросили Симсоне на пару слов в соседнюю комнату:
— Вы думаете, что художник… как говорится… может умереть?
Симсоне несколько раз вздохнула:
— Как вам сказать… от туберкулеза умирают даже в наши дни. Особенно если застарелые каверны, если много загорать…
Зислаки поняли: врач никогда перед смертью ясно не скажет, что человек умрет. Но если художник умрет, его картины сразу повысятся в цене. Разве мало в газетах об этом написано?
Зислака тут же подошла к несчастному Нарбуту, тряхнула кудрями своих волос в стиле Бидермайера и сочувственно спросила:
— Сколько вы просите за картину?
Нарбут откашлялся в окно:
— "Речной мост с подводой" — двадцать пять, "Продавщица гладиолусов" — тридцать, "Уличный фонарь ночью" — двадцать пять..
— Итого восемьдесят. Я не знала… У меня с собой только семьдесят пить.
— Мне теперь все равно. Можно и за семьдесят пять… — Нарбут от счастья прижимал ладонь к сердцу и в честь Зислаков закашлялся еще раз.
— Вот деньги…
Не пересчитывая, Нарбут сунул их в карман брюк:
— Спасибо… Пойдут на гроб. Помощник Сунепа вам упакует их.
Алнис незаметно убрал эскизы Нарбута, завернул их в бумагу, и Зислаки, улыбнувшись друг другу, покинули салон.
— После смерти Нарбута мы их продадим музею по сотне за штуку!
Устав от кашля, Нарбут прилег в комнате Бертула на шезлонге, закурил и стал про себя насмехаться над присутствующими:
— Тут не только овцы, но есть и бараны. Дай бог таким дурачкам расти на всех кочечках. — И тому подобное.
Бертул не заметил ухода своих Рокфеллеров-Зислаков, потому что у посетителей возник интерес к зеркалу с ручкой в виде женских ног. Мужчинам ножки нравились, но открыто выказать это они стеснялись — чтобы не прозвучали упреки в увлечении сексом, что так характерно для загнивающей культуры. Мараускис нашел выход, будучи часовых дел мастером и разбираясь в работе ювелира, он вынул из кармана флакончик со шлифованной стеклянной пробкой и лупу и прикинулся, будто проверяет, не является ли медная оправа на самом деле золотой.
— Царская водка, — сказал он. Обронил одну каплю жидкости на оправу, затем внимательно разглядывал ноги прекрасной дамы, которые исчезали в кружевах тонкой работы, окаймлявших штанишки.
— Нет, все-таки не золото, — согласились и другие, основательно разглядев зеркальце.
— Сколько? — шепнул Бертулу на ухо молодой человек с бензозаправочной, который накануне снимал чердак сцены.
— Двадцать, — ответил Бертул.
— Пять, — отозвался покупатель.
— Семнадцать, мне некогда. — Бсртул двигался дальше.
— На!
Бертул незаметно приложил к экспонату заранее заготовленную записочку — "Продано".
Продавщица мануфактуры взяла за четыре рубля передник "Шла девица к роднику".
— Повешу в столовой на стейке рядом с оленьими рогами, подарком отца… — пояснила она.
Большой, вываренный в лавровом листе и обгрызенный деревянный ковш на узорчатой тесемке, подарок Инты, перекочевал к учительнице латышского языка за пять рублей.
— Когда есть ложка, еда найдется, — застенчиво улыбнулась она.
Бока за три рубля купил дырявую постолу.
— Стал старым и сентиментальным, — сказал он. — Уйду на пенсию и буду вспоминать, что пастушьи постолы были моей первой обувью. Я из того поколения, которое вышло в мир обувшись в постолы. И пришел я туда же, куда и вы…
Тут через толпу посетителей протиснулся инвалид на костылях: это прибыл Кипен, тщательно причесав рыжеватые бакены и рассыпчатые волосы, в цветастой рубашке. За пять рублей он купил продырявленную Алнисом немецкую каску, паспорт которой свидетельствовал, что она "в 1970 году вместе с черепом найдена на ветвях дерева в 10 км к юго-западу от Валмиеры, где в сентябре 1944 года стоял немецкий 85-й дивизион физилеров. Можно полагать, что каска принадлежала артиллерийскому наблюдателю, который сам свалился и был зарыт возле дерева, а каска с головой осталась в ветвях. Найдена после того, как дерево было спилено". На самом же деле эта железная шапка была взята у соседей Инты, которые кормили в ней собак и кур.