— Вы сегодня хорошо выглядите. Наверное, хорошо выспались? И на работе все в порядке. Говорят, что два дня вы очень тяжело работали.
Значит, она уже все знала. А что ж тут необычного? В маленьком городке всегда знают даже то, что еще и не произошло.
— Чистая совесть — крипкий сон. Могу ли навестить вас? Мне надо вам что-то передать.
На лице Анни появилась озабоченность. Неужели Бертул наскреб деньги, хотя Зислак и надул его? Как грустно… без должников!
— Конечно, конечно. Буду ждать! — Она болезненно улыбнулась.
Когда проснулись воробьи, Нарбут проводил Азанду домой с сеновала в свикенском сарайчике и еще спал в подвальных апартаментах дома культуры. Разбудил его торжественный стук в его скромную дверь.
— Дверь открыта! — рявкнул художник.
Твердым шагом вошел Касперьюст и еще один гражданин в костюме — инспектор отдела культуры. Оба остановились как вкопанные, потому что в комнате находилась голая женщина: опустившись на колени, с ненакрашенными глазами и губами, счастливо и печально улыбаясь глядела на них Азанда… Алая, прозрачная цвета маков шаль, накинутая на волосы, спадала с плеча, охватывая талию, и, как ручей, стекала вниз на разостланный темно-красный плюш, на котором сидела девушка. Стан ее отражал солнце, а над ней склонялся куст сирени…
— Теперь вы видите… как он тут живет! — сипел Касперьюст. — Такую можно держать только на частной квартире, а у меня официальное помещение. Кричащий беспорядок!
На самом деле в комнате было довольно прибрано. На изрезанном, пятнистом столе находилась молочная бутылка, на подоконнике стояли накрытые бумагой консервные банки и краюха хлеба. Даже плита была чистой. Инспектор рассматривал оклеенные винными этикетками стены:
— Половину из этих марок я и не пробовал…
— Итак, в присутствии свидетелей я вам отказываю в жилплощади, то есть тут вы не имеете права жить.
Нарбут закурил, кашлянул, обнял накрытые одеялом колени и стал тоненько смеяться:
— А я уж подумал, что вы принесли мне премию за хорошую работу… Будьте спокойны, сегодня вечером отчаливаю. По собственному желанию. Пожалуйста, не заслоняйте солнце, я встаю и — имейте в виду — я голый. Раз уж вы испугались голой девушки, то от моей наготы вас может хватить паралич.
Касперьюст вышел огорченный, что не удалось никого уволить. Стоит ли после этого работать директором?
Нарбут встал, прибил к раме большой картины куски пробок от винных бутылок, в которых, слава богу, недостатка не было, настлал на них лист картона, все тщательно упаковал и отнес на квартиру Боки. В Риге он договорится насчет машины с другими художниками и отвезет "Азанду", охраняемую и воспетую, как Мону Лизу. Может, это и была его Мона Лиза.
Азанда задвинула стеклянное окошечко киоска вывеской с надписью "Санитарный день". Затем они вместе с Нарбутом, босые, двинулись вдоль берега реки вон из города.
— Ты уезжаешь…
— Я уезжаю…
— Я остаюсь…
— Ты остаешься… — ответил Нарбут. Их глаза были так близко, что любая ложь была бы видна.
— Зимой пойду продавщицей в галантерейный отдел. Третьего января мне будет уже двадцать лет… — Глаза Азанды наполнились слезами. — Там меня, может быть, быстрее заметит какой-нибудь принц…
Нарбут молчал и пальцем вытер слезы с уголков ее глаз. Азанда, возможно, ждала, чтобы он сказал: "Я и есть тот принц!" Но ему было на тринадцать лет больше, лицо его походило скорее на Кенциса с иллюстраций Бренцена, чем на журнального принца, к тому же была у него и разведенная жена, которая когда-то сказала ему: "Пиши большие картины, и денег получишь больше!" Азанда не сомневаясь доверила ему все, даже свою наготу, и он не мог ей лгать.
— Я зимой приеду и куплю у тебя белую-белую рубашку..
— Ты… Ты знаешь меня… и не высмеивай меня… — Азанда прижалась своей щекой к его щеке. И обе щеки сделались мокрыми.
— Милый белый зайчик… — Нарбут, вздохнув, бережно целовал девушку. Всю.
В сумерках Нарбут отправился на последний рижский автобус. Через плечо на ремне — ящик с красками, в руке угловатый узел с летними работами. Азанда несла его ручную сумку. Багаж шофер поместил в брюхо "Икаруса". Картины Нарбут положил на сиденье и вышел проститься. Они зашли за автобусную будку Азанда накинула на волосы длинную прозрачную макового цвета шаль, как тогда во дворе Свикене под сиреневым кустом, когда, голая, с печальной улыбкой, предвидя скорое расставание, послушно опустилась на колени на красную бархатную скатерть Свикене и долго смотрела на Нарбута. Целых три дня, пока он как одержимый размахивал рукой в воздухе, бегал три шага вперед и назад и с кистью, как с рапирой, нападал на холст.