Зал со скошенным по бокам потолком и в самом деле напоминал духовку, в которую можно было бы поместить двухэтажный дом.
— Здесь я подолгу не задерживаюсь — пол… — покашливал Касперьюст.
Действительно, от вощеного паркета заметно несло скипидаром. Их шаги гулко отдавались от стен и потолка; они пересекли зал, подошли к сцене. Перед сценой во всю ее ширину шло возвышение.
— Там внизу хранится всякая рухлядь, стулья без ножек и всякое такое…
— Это же яма для оркестра! — воскликнул Сунеп, и он уже представил себе, что перекрытие снято и там внизу у лампочек, как у ярких светлячков, сидят скрипачи в белых фраках и дирижер с поднятой палочкой готов начать вступление к оперетте "Летучая мышь".
— У нас хороший оркестр, ему нечего прятаться в яме, — пояснил Касперьюст.
Сцена была шагов двадцать в глубину. Потолок в сумерках не проглядывался. Виден был только подвешенный на тросах мостик и далеко, совсем как на краю вселенной, угадывались тросы и другие устройства для транспортировки декораций.
— Какая техника, чердак… Тут можно устроить бал-маскарад — с меняющимися декорациями!..
— Ненужное помещение. Там можно было бы оборудовать два этажа под квартиры. Крыша цела, стены крепкие, пробьем окна. Зимой прикинем.
— Допустим… — протянул Сунеп. Он любил сцену, поэтому с ужасом подумал, что хозяйственный Касперьюст, который в оркестровую яму уже набросал трехногие стулья, мог бы на самом деле спустить с чердака декорации и устроить там жилой отсек… Тогда по этим крутым деревянным лесенкам будут ковылять тетушки с корзинками картошки. Нельзя будет посмотреть вверх, чтобы не упасть в обморок, от изобилия плоти и скудости белья. Фу…
В просторном подвале под сценой среди змеевидных кабелей и шкафчиков с выключателями за невзрачной дощатой дверцей находилась мастерская декоратора-оформителя. Подвальное полуокошечко, двухконфорная плитка, горшки с краской и клеем, небрежно сбитый стол, о тяжкой и творческой судьбе которого свидетельствовало множество заросших грязью ножевых ран и несмываемые киноварно-красные, свинцово-белые и другого цвета пятна. В углу аккуратно накрытая тахта. Наиболее ярким украшением комнатки были стены, на которых между афишами "Летний бал в духе предков", "Золотая осень в Бирзгале" были наклеены этикетки с бутылок самых разнообразных алкогольных напитков. Они сразу привлекли внимание Сунепа, как знатока.
— Наукшенское пиво, пить можно. "Паланга", ну, знаете, это смертельно. О, французская анисовая настойка "Рикардо"! Разбавишь водой, становится белой, как молоко, а рот благоухает, так что целоваться можно даже на следующий день… Этот художник знает толк!
— Это… дело нескольких поколений, — признался Касперьюст, потом его глаза расширились и посуровели. — Хотел было смыть эти бумаги, но декоратор говорит: "Тогда я ухожу!" Пьянством нечего хвастаться, пьяницей может стать всякий.
— И все же в нашем обществе настоящих пьяниц мало, ибо объемы производства возрастают.
— Согласен, забулдыг больше, чем пьяниц. Взять хоть этого, — директор указал на брюки, висевшие на стене, что представляли хозяина квартиры, — художник Нарбут, в прошлом месяце приехал из Риги. Говорит, меня знают, обо мне пишут критику в газетах. И то правда. Знает краски, правильно разводит олифой, основательно грунтует полотно, я сам эту работу понимаю. Принял его, пусть, мол, подрабатывает эти семьдесят; мы с его отцом в Валмиере вместе малярили; а этот на тебе — намалевал один лозунг, подхватил свой плоский ящик и пропал, вот уж вторая неделя пошла. Гоняется в колхозе за передовиками, портреты рисует; говорит, за это министерство платит большие деньги, даже тысячу за штуку.
При виде тахты Сунеп вспомнил, что сам он в эту ночь мало спал.
— Совсем забыл — как с квартирным вопросом?
— Думали. Беспокоились. Ванной не будет, но крыша цела.
Касперьюст надел соломенную шляпу с черной лентой, и они отправились обедать. Улица, на которой стоял дом культуры, наверное, кончалась на берегу реки, в конце ее виднелись прибрежные кусты.
— Когда-то там был мужской пляж. Теперь это не имеет значения, каждый может купить себе плавки и купаться вместе с женщинами.
В другую сторону мощеная улочка мимо низких одноэтажных домов, окруженных садами, уводила в гору. Камни, столетиями провалявшиеся в окрестных полях, привезенные сюда, долго потом терпели на своих твердых макушках давление окованных железными ободьями колес, а лошади, будто исполняя песню, ежедневно постукивали о них подковами. Все выдерживала эта булыжная мостовая, осенью не вымокала, весной не выпучивалась…