Анни уловила его взор и прошептала:
— Благодарю за комплимент…
За столом, заставленным всякой всячиной, в соседней нише сидели трое мужчин. На трясущихся ногах подошел четвертый. По обвислым щекам и могучей свилеватой палке Бертул узнал завмага на пенсии, который спорил здесь однажды с прокурором-пенсионером.
— Это мой столик, — прокряхтел старик. — Я здесь сижу уже двадцать лет.
— Здесь не английская палата лордов, где у каждого свое наследное место, — наставительно отпарировал один из сидевших.
— И все-таки. — Старик придвинул свободный стул и сел.
— Сию минуту старик останется за столом один, — сказала Анни, отрываясь от философствования.
Старик протер лысую макушку и пододвинул поближе свободную тарелочку. Затем, пристально поглядев на соседей по столику, поднес руку ко рту. Старик сидел спиной к Бертулу, и тот не заметил, что именно произошло, но те трое, ошалело глядя на старика, друг за дружкой встали, молча собрали свою закуску и бросились в другой конец зала. Бертул привстал, но, заметив, что на тарелке зевает розовый протез с желтыми зубами, тут же сел и произнес:
— Франкенштейн!..
— Ну вот видите, с кем я имею дело изо дня в день? Потому что деньги у них есть, — вздохнула Анни.
Тут Бертул заметил Алниса, который подавал какие-то знаки. Уже вернулся? С ящиком или без? Бертул заторопился:
— Анни, уважаемая, очень извиняюсь… пожаловал мой агент, которому я должен отдать те две сотни, пока я их еще не прокутил. — Он вдруг схватил руку Анни, прижал к ней губы и умчался вместе с длинным волосатым бородачом.
Это, должно быть, означало целование руки… Правда, обычно дама сама подает руку так, чтобы кавалер мог взять только пальцы и не захватывал бы в лапу всю ладонь. Так, к примеру, показывали в фильме об Иоганне Штраусе и о Петербурге. Как бы то ни было, но в этом кабаке руки не целовали, так что это было столь же редким событием, как пожар в Бирзгале. Анни огляделась кругом. Жаль, что ни одна из местных дам не видела. Хоть и бродяга Бертул, но все же джентльмен.
— Ну, ящик видел? — спросил, переводя дух, Бертул.
— У твоей постели.
— Слава богу!
— Нет, мне.
По пути они встретили слесаря Зислака, который в халате, с чемоданчиком для инструментов в руке, чистый, как банковский служащий, направлялся домой.
— Насчет музыкального ящика узнавали? — вежливо осведомился он. — Деньги при мне.
Если подождет, заплатит, что запросим.
— На открытии салона непременно будет. Мой агент сегодня осмотрел его. А раз он видел, значит, вещь реальная.
— Очень надеюсь. — Зислак улыбнулся всем своим бледным лицом, какое часто бывает у слесарей, если они смывают масло и пыль.
В тот вечер Бертул с Алнисом яичницу запивали пивом и старались извлечь из металлической пластинки "Песенку венского извозчика", которая предвещала, что ожидается барыш по меньшей мере рублей по пятьдесят каждому.
Бертул видел сои, что был он одет в синий пиджак с яркими-пуговицами, как у адмирала британского флота, и на нагрудном кармане имелась вышитая золотисто-красная эмблема клуба.
Над Шепским, сиднем сидящим на пивных ящиках возле киоска, бирзгальское общество смеялось, но и остерегаясь его, присматривало за носками, вывешенными во дворах сушиться; и все же с ним считались, потому что в случаях, когда ему хорошо доплачивали, выложенные им печки тянули будь здоров, и к тому же Шеп-ского слушалась хворостинка. Рассказывали такой случай. У колхозного хлева прорубили колодец, но вода не шла, даже капли на дне не было. Тогда пригласили Шепского. Председатель как следует накрыл на стол. Тут же на берегу пруда Шепский отломил от ветлы веточку с развилкой и в разных направлениях стал обходить окрестности возле хлева, что-то ворча про себя и глядя на горизонт. Наконец вошел в хлев и в одном углу стукнул каблуком о глинобитный пол.
— Рой здесь!
Ну, разломали пол, стали бурить, запустили в землю всего только пять труб и наткнулись на неисчерпаемую жилу — воды хоть залейся. Председатель колхоза и коровы того хлева якобы восхваляют Шепского и по сей день.
Когда после разговора насчет собирания предметов старинного обихода Шепский появился в приемной поликлиники, там все насторожились, так как было известно, что он зимой ходит без пальто с голыми руками и никогда не болеет. Встав в дверях, он оглядел всех карим глазом, затем громко зашептал: