В кабинете все закурили. Касперьюст на этот раз не возражал, потому что это были гости. Пепел стряхивали в конское копыто.
— Конское копыто уже встречалось. Надо бы коровье, — сказал Вилкс.
— Вы богаты на идеи, — заметила Калада, сидя у заставленной куклами витрины.
— Потому-то я и поэт, а не романист-протоколист, — отрезал Вилкс. — Ну-с, какая у нас повестка?
Сошлись на том, что после вступительного слова художественного руководителя первой будет говорить Калада, о чем сама захочет, потому что короткие рассказы, которые можно бы прочесть на вечере, она не причисляла к большой литературе и вообще не писала их.
В половине десятого Бока доложил, что зал, в общем-то, полон. Гуськом из-за кулис они появились на сцене, в знакомом, созданном прожекторами островке света. Касперьюст с Бокой спустились в зал, остальные сели за столик посреди сцены. Касперьюст, показывая пример, стал аплодировать, его примеру последовали службисты дома культуры — Бертул, Бока и только один доброволец — поэт Скродерен.
Дальше все протекало как на всех вечерах, которые Бертул перевидал за девять лет работы на поприще культуры. Он встал, поламывая руки, поклонился гостям и публике.
— Уважаемые гости, уважаемые друзья книги! Сегодня вечером в Бирзгале редкое событие и редкая возможность: нас почтили знаменитые художники слова…
— Чаще не приглашают, — расслышал Бертул тихое замечание от стола. Уж не тяпнул ли малость поэт Вилкс..
— Прежде всего: слово женщинам! Выдающаяся романистка Люция Калада. Представлять ее нет нужды, это делают наши редакции: нет журнала или газеты, в которой по крайней мере раз в месяц не появлялись бы объемные, емкие, каждому понятные повести, новеллы, романы Калады. Прошу! — И Бертул протянул ладонь, как это в эстрадных концертах делают бойкие конферансье.
Калада степенно встала, сложила руки на животе, обрамляя грудь. Говорила она четко, как-то рывками.
— Я не могу не писать. Я пишу только так, как могу.
— Километрами… — расслышал Бертул шепот Вилкса.
— Иногда критики, которые сами не написали ни единой строчки, упрекают меня, что я пишу обстоятельно, но я так вижу мир. На лице человека, на вашем лице, есть глаза. Глаза имеют цвет. В глазах есть зрачки, большие, круглые, маленькие, круглые. Глаза бывают узкие, глаза бывают широкие. У пьяниц на следующее утро белки глаз затканы мелкими прожилками…
Пожилые женщины в зале согласно закивали друг другу.
Я должна писать о бровях, я не могу иначе. Брови характеризуют старшее поколение — это широкие брони, выросшие без помех, потому что брови должны были защищать глаза рабочего человека, чтобы в них не текли ручьи пота во время сенокоса. Сегодня у девушек брови узкие, длинные, они меняются, потому что у бровей осталась только функция украшения. На лице есть нос — и у вас, и у меня, и об этом надо писать. Иногда ночью в отблеске света мы видим только нос.
— У пьяниц он сверкает как стоп-сигнал, — бормотал про себя Вилкс.
В зале кое-кто стал ощупывать свой нос.
— И по носу тогда надо узнать человека. Мы часто едим на кухне. Могу ли я не писать о кухне? На кухне есть пол. Плиточный — в новых домах. Дощатый, со щелями — в старых. В эти щели попадают крошки хлеба. Если крошки черствые, значит, пол давно не подметался, и это уже характеризует жильцов дома.
Каладе начали жать новые лаковые туфли. Она переступала с ноги на ногу — не помогало. Добравшись до описания живота, она кончила:
— В моих рассказах нет ничего выдуманного. И тот теплый пар, который поднимается к потолку, когда мы снимаем крышку с котла, в котором варится картошка для свиней, теплую, влажную, тяжелую крышку, тоже не выдуман.
В зале чувствовалось явное согласие, потому что в Бирзгале у многих в сарайчиках хрюкали поросята.
Калада поглядывала на свой стул, в то же время медлила, как бы не сесть раньше времени, так как по своему опыту знала — сейчас что-то преподнесут. Ага! — по ступенькам взбежала девочка в стилизованном народном костюме, в этой мини-юбочке она смахивала на фигуристку. Перед Каладой она сделала книксен и протянула ей белые розы. Как обычно, аплодисменты заглушили то, что она сказала или, наученная взрослыми, хотела сказать. Это была дочь мастера-маслобойщика Бигауниса. Мать сама купила розы — на радостях, что весь зал увидит ее дочь на сцене. И дому культуры дешевле. Второй поднялась продавщица книжного магазина и поднесла изготовленную из обрезков фанеры ладью длиною в целый фут с соломенной мачтой и бумажным парусом, на котором было написано: "Люции Каладе. Приезжайте к нам еще". В магазинах такие ладьи лежали навалом, значит считались модными, решил Касперьюст и купил их.