— Нельзя сказать, что поэт и переводчик Валдис.
Вилкс является самым большим латышским поэтом. Говорят, что Арвид Скалбе по росту еще больше, но все же я не ошибусь, если скажу, что он один из самых крупных как в прямом смысле слова, так и в переносном, — сказал Бертул и, соблюдая ритуал, сам, аплодируя, стал приглашать Вилкса.
Вилкс встал, тряхнул рыжими волосами, одернул задравшиеся вверх рукава и сердито поглядел в зал. Затем вытянул вперед руки, и рукава опять задрались. Оперевшись концами пальцев о стол, он начал говорить. Оказалось, что у него два голоса, один — гулкий баритон для закулис, кабака и картежного стола, а другой — приглушенный, даже ласковый — это для обычной аудитории. Этим тихим, ласковым голосом он без всяких вступлений стал читать свои стихотворения. Размеренные, с правильными стопами, с цезурами и чистой рифмой. Что-то сердечное, об озерах в Пиебалге, об Александре Чаке, встреченном после его смерти однажды ночью возле фонтана перед оперным театром.
Слушали все, потому что стихи были понятными. Но как только отзвучали последние строфы под высоким потолком зала, Вилкс снова нахмурился. Казалось, ему самому было теперь неудобно за эту сердечную лирику; будто он, читая свои стихи, снял с себя на сцене не только пиджак, но и рубашку. И он с некоторым пренебрежением произнес:
— Если что-нибудь неясно в поэзии или в других жанрах, можете спрашивать, — и оглянулся, как бы пытаясь отыскать цветы.
На сцену поднялась уже взрослая девушка, лет двадцати пяти, с розами, купленными библиотекой. Драночную баржу от дома культуры преподнесла кассирша универмага. Женщина в кофте ручной вязки преподнесла Вилксу пару варежек. От этого у Бертула потеплело на душе — варежки не были организованы. Калада этого не знала и теперь своими красными глазами чирка глядела поверх аудитории на белую дверь зала. Но, увы, дверь не открылась, нежданный слон с варежками или с шарфом не появился. Это Калада восприняла как личное оскорбление — ее оценивали ниже, чем Вилкса.
Бертул снова встал.
— Планы дома культуры на предстоящий сезон длинных зимних вечеров обширны. Предусмотрена и работа литературной студии. Основные кадры у нас уже имеются: это рабочий-поэт Андрис Скродерен. Его стихи стали уже достоянием всего района — они печатались и в районной газете. Прошу!
Скродерен не остался стоять у столика, как это делали Калада и Вилкс, а, развевая полосатыми штанами, вышел на край сцены к самой рампе. Ну, этот будет читать битый час, давно уж не было ни юбилеев, ни собраний друзей природы… Теперь не дождаться танцев.
Андрис разрядил над головами слушателей заглавие: "О пауке, который ест муху".
То ли Бертул поэзию не понимал, то ли слушателей: профану Скродерену аплодировали не меньше, чем Вилксу. Наверное, тут сработала психология: бирзгальцы понимали, что Скродерен такой же поэт, как и они сами. Выражая признательность Скродерену, они на самом деле выражали ее себе.
Андрис с благодарностью склонил свой широкий, овальный лоб, но снова выпрямился, бросая в зал взор фанатика поэзии.
Опять аплодисменты, опять, прислушиваясь к внутреннему голосу, Андрис направил взгляд в потолок.
Касперьюст, беззвучно разевая рот, с первого ряда в зале показывал Бертулу на свои ручные часы. Когда аплодисменты затихли, Бертул прошептал:
— Кончай, пора начинать танцы…
Поэтический слух Андриса тоже успел уловить, как молодежь в дальнем углу зала бьет ногами в пол. Он вернулся к столу, чтобы получать подарки от слушателей. И дождался полную девушку и парня своего возраста. Те несли умеренную корзинку.
— От товарищей по работе в потребсоюзе… местному нашему поэту… — сказала девица и подала прикрытую цветами корзину.
Бертул видел эту крепкую девушку в магазине масла и колбас. Вполне возможно, в корзине есть и колбаса. Так что из гостей этого вечера Скродерен имел наибольший расчет писать стихи.
— А теперь — кто желал бы высказаться? Кто хочет спросить гостей о чем-нибудь? Пожалуйста, пользуйтесь редкой возможностью, когда писатели находятся среди нас!