— Чего торчишь? Идем потрясемся!
Счастье, очевидно, обрушилось слишком неожиданно, и Мадис воспринял это за розыгрыш. Сделав вид, что не заметил девушку, он склонил похожую на петушиный гребешок башню волос и нырнул в темноту. Но тщетно! За ним бросилась Ванда, сверкая голенями в кожаных чулках. Она в одно мгновение настигла его, схватила за руку, потому что ей не хотелось терять бесплатный пропуск на весь сезон.
— Спокойно, от нас все равно не уйдешь, — любезно приговаривала Ванда.
Мадис кинул быстрый взгляд на эстраду, где прямо перед его глазами ноги дергались вверх и вниз, странно брыкались, выписывая затейливые кренделя, и, не поверив, что и у него могло бы это так получиться, вырвал руку и опять нырнул в толпу. Бертул, наблюдая издали эту картину, вздохнул и посетовал на теперешние школьные программы, которые не могут научить своих воспитанников изжить самый простой комплекс неполноценности. Попытка девушек вовлечь и увлечь их танцами провалилась.
У буфета мелькнул бархатный пиджак Пакулиса. Чего там ищет непьющий?
Очередь у буфета за пивком или винцом соблюдалась аккуратно, иначе буфет пригрозили закрыть. Пили как из бумажных стаканчиков, так и прямо из бутылок.
Более гигиеничные, пуская бутылку дальше по кругу, предварительно обтирали ее горлышко ладонью, вынутой из кармана брюк. Кто-то печальным образом свалился за углом буфета. Руки его все еще держали пустую бутылку. По тигру на седалищной части джинсов определить личность не представлялось возможным. И Пакулис снимал это при помощи фотовспышки. Одновременно с Бертулом к буфету подошел Липлант, на сей раз при полной форме.
— Почему вы фотографируете? — строго спросил Липлант.
— Иллюстрация для истории Бирзгале, — легкомысленно ответил Пакулис.
— Это не бирзгальская история, это пьяница, которого сейчас уберут. Это… это крайне частный случай. Он разрешил вам его фотографировать?
— В данный момент он ничего разрешить не может — он спит.
— Значит, не разрешал. Без разрешения… это нарушение авторских прав. Я запрещаю!
Нарушить авторские права Пакулис не осмеливался. Дали знать Кергалвису, чтобы спящего вынесли вон.
— Пакулис, расшевелили бы вы этих пентесских девушек; вон там они весь вечер упорно тоскуют… Вот это был бы сервис, — попросил Бертул.
Пакулис убрал свой аппарат, переговорил с двумя прилично одетыми парнями и втроем направились через эстраду туда, где в затемненном углу, призывно и понапрасну обнажив красивые, полные колени, сидело несколько пентесских девушек, добиравшихся сюда за десять километров. И три из них, набравшись смелости, встали навстречу группе Пакулиса. Оказалось, что парни пропустили мимо ушей, что объявлен опять "танец только для девушек". Ну, не все ли равно, кто кого приглашает? И они пошли танцевать. Никто не обратил внимания, как возбужденные портвейном девчонки-людоедочки возмущенно совещались, ибо они и сами не прочь были нежно возложить руки на крепкие плечи Пакулиса и его товарищей.
Как только окончился танец и пентесские девушки были галантно сопровождены на их базу, к ним тотчас подошли три представительницы женского сословия Бирзгале. Неизвестно, что они изрекли, но факт таков, что группа из шести девушек скрылась в парке. Тут Ванда, та самая, что была в воинственных кожаных чулках, решительно заявила:
— Эй вы, приставалы! Хотите подмазаться к нашим ребятам? Сейчас же проваливайте на автобус! Или я со всех вас сдеру парики! — И в подтверждение своей угрозы она внезапно подпрыгнула и вцепилась в волосы одной бедолаги, испортив прическу, ради которой та провеса два часа в очереди, уплатила два рубля в кассу и опустила пятьдесят копеек в кармашек парикмахерши.. — А если ты будешь орать, я ударю тебя ногой! — Черная нога выглядела весьма грозно. Самый древний прием женской вольной борьбы — рвать волосы — оказался эффективным и по сей день.
— Я поеду… домой… — прошептала оттрепанная за волосы.
Вторая сбежала во тьму, а третью задержали Камилла с Урзулой.
— Пойдем вместе! На улицу! — приказывала Ванда. — Не вздумай бежать обратно, изорву твое платье в клочья! Еще на прошлых танцах ты приставала к Видвуду, с бетонного завода.
Держа свою жертву под руку, Ванда вышла из парка. За ней следовали подружки, держа так же ласково под руку другую пентесскую девушку. Это были работницы с пентесской пивоварни. Они вовсе не были слабее своих соперниц, но были трезвыми, и поэтому драться или хотя бы звать кого-то на помощь им было стыдно, к тому же в чужом городе и на улице. Урзула, тряся черным хохлом, еще пригрозила: