Мы вышли через распахнутый настежь выход и направились к калитке, за которой дожидался заведённый мерс. Передо мной открыли дверцу пассажирского.
— Ты сама позвонила, — резонно заметил Илья, нетерпеливо дёргая подбородком. Типа, садишься или будем топтаться? — Я могу уехать один.
Естественно, я молча залезла в салон и с этого момента, вплоть до дома, мы больше не произносим ни слова. Лучше уж говорили бы, потому что у меня появляется ненужная возможность поразмыслить и прийти к выводу, что это, ребята, залёт. Наверное, я погорячилась, вызвав подкрепление.
Сейчас, когда страх улёгся, понимаю, что так дела не делаются. Не то, чтобы речь шла о профессионализме, просто так нельзя. Но сложно думать здраво, когда сидишь на панике. В такие моменты всё происходит интуитивно. По наитию. Ведь если бы не сегодняшнее «подвешенное» перемирие, у меня бы и мысли позвонить Князеву не возникло. А если бы он до сих пор оставался в Штатах? Чтобы тогда? Как бы я выкручивалась?
Знаю, как. Попросила бы девчонок поменяться, доплатила бы им в конце концов самолично, чтоб они и эту троицу удовлетворили. И разошлись бы все тихо и мирно. А теперь вот придётся расхлёбывать.
Заезжаем во двор и паркуемся частично на тротуаре, потому что все остальные места заняты. Илья задерживается, что-то проверяя в бардачке, а я не жду его и понуро поднимаюсь в квартиру. Прямо в обуви прохожу в комнату, закрываюсь, стаскиваю пальто и с тихим скулением сползаю по стенке. В ванной я не плакала, адреналин мешал, теперь же чувствую на щеках первые слёзы.
Слёзы жалости к себе.
Слышу, как копошатся в коридоре и звенят ключами. Вернулся. Сижу не двигаясь, прислушиваясь к тяжёлым шагам, но вздрагиваю, когда ко мне без стука заходят, застывая на пороге. Стоит и смотрит.
Согласна, жалкое зрелище.
— Ну и чего ревём? — пренебрежительно взлетает густая бровь Князева.
Торопливо подтираю мокрые разводы.
— Не твоё дело.
— Выбрала работу шлюхой, пожинай плоды.
Злобно стаскиваю с себя и бросаю в него сапог, но промахиваюсь с неудобного положения. Впрочем, разве я рассчитывала на другое? Знала же, что издёвок не избежать.
— Отвали.
— Да. Отличный вариант вместо «спасибо». Всё в твоём духе, — Илья собирается уйти, но я тихо окликаю его, зарываясь пальцами в залаченные локоны.
— Ты прав. Спасибо.
Секундная тишина.
— Что-что? — уточняет тот самодовольно.
Наслаждается, зараза. Смакует.
— Спасибо, — повторяю громче.
Удивительно, но благодарность не застревает в горле. Потому что она искренняя. Когда в последний раз я говорила ему что-то подобное? Усердно пытаюсь вспомнить, но не могу.
Давно. Очень давно.
Если вообще было.
Смешно, но Князев тоже удивляется такой смиренности.
— И как?
— Что: как?
— Как ощущения?
— Как ощущения: чего?
— Разговаривать по-человечески. Не дерзить.
— Нормально.
— Так чего раньше не практиковала?
— А ты? Я платила тебе той же монетой.
— А я тебе. Иронично, — хмыкает Илья и снова собирается уйти, но я повторно торможу его.
— За что ты меня ненавидишь?
На этот раз он присаживается передо мной на корточки, отчего светло-серые глаза оказываются совсем рядом. Впервые за долгие годы я могу вот так близко его рассмотреть. Тонкая футболка едва сдерживает мышечную мощь, совершенно не прикрывая забитые рукава и уходящие вверх по шее тату. На лбу назревает цветная шишка, но даже она его не портит. Эти резко очерченные скулы и мужественные черты ничего, наверное, не испортит.
Недоумённо цепенею, когда Князев подаётся вперёд, подтирая большим пальцем оставшийся след от поплывшей туши на моём лице. Отстраняется, разворачивает ладонь к себе, несколько секунд смотрит на подушечку пальца и буднично стирает то, что увидел ленивым движением.
После чего снова переводит взгляд на меня.
— За то, что ты есть, — говорит так просто и спокойно, будто очевидней истины не бывает. И правда. Как я сама-то не допендрила?