Они ели мороженое и обсуждали Сраженного Ахилла, сидя под огромным мобайлом, напоминавшим голодного осьминога. Он рассказывал ей о своих великих идеях и о мерзких критиках, свивших гнездо в воскресных приложениях и ненавидящих жизнь. Она в ответ поведала о своих родителях и их огромном состоянии, вложенном в недвижимость и нефтяные акции. Он гладил ее руку. А она моргала и улыбалась, и в ее улыбке было что-то эллинское.
— Вы знаете, — наконец, сказал он, — сидя на пьедестале, я часто думал, может быть, стоит вернуться и еще раз попробовать сорвать пелену с глаз публики? Если бы меня не волновало ничто материальное, если бы я нашел верного друга… Нонет! Это невозможно!
— Продолжайте, прошу вас, продолжайте! — вскричала она. — Я тоже в последнее время думала, что, может быть, другой творец удалит жало из моей груди. Может быть, яд одиночества проник не так глубоко… Если бы мы…
В этот момент маленький уродливый человечек в тоге прочистил горло.
— Этого я и боялся, — объявил он хрипло.
Он был худым, сморщенным и неухоженным и явно страдал от язвы желудка и разлития желчи. Он уставил на них обвиняющий палец.
— Этого я и боялся, — повторил он.
— Кто… кто вы? — заикаясь, спросила Глория.
— Кассий, — отвечал он. — Кассий Фитцмуллен, критик и искусствовед из “Дальтон таймз”, ныне в отставке. А вы, я вижу, собираетесь бежать отсюда.
— А вам не все равно? — спросил Смит и напряг футбольно-гладиаторские мускулы.
— Нет. Если вы сбежите, мы все тут пропадем. Вы, несомненно, станете художником или профессором и рано или поздно, вольно или невольно, выдадите то, о чем теперь знаете. Я все это время слушал ваши разговоры. Вы поняли, что именно сюда прибиваются несчастные искусствоведы, чтобы провести оставшиеся дни, издеваясь над тем, что они всю жизнь ненавидели. Вот почему в последние годы здесь стало так много римских сенаторов.
— Я это давно подозревал.
— Достаточно! И подозрение смертельно опасно. Вас следует судить.
Он хлопнул в ладоши.
— Суд идет! — воззвал он.
В зал медленно вступила процессия согнутых временем римлян. Они окружили влюбленных. От них пахло пылью, старыми газетами, желчью и временем.
— Они хотят вернуться в мир человеческий, — объявил Кассий. — Они хотят уйти и унести с собой знание о нас.
— Мы никому не скажем! — всхлипнула Глория.
— Слишком поздно, — ответила одна из темных фигур. — Вас уже внесли в каталог. Смотрите! — он извлек книгу и прочел: — “Номер двадцать восемь. Скорбящая Гекуба. Номер тридцать два. Павший Гладиатор”. Нет! Слишком поздно. Начнется расследование.
— Приговор! — произнес Кассий.
Сенаторы подняли руки с опущенными книзу большими пальцами.
— Вам придется согласиться.
Смит хмыкнул и ухватил тунику Кассия сильной рукой скульптора.
— Ты, коротышка, как ты нас остановишь? Стоит Глории закричать, как тут же явится сторож и объявит тревогу. Один мой удар, и ты очухаешься через неделю.
— Мы выключили слуховой аппарат сторожа, пока он спал, — улыбнулся Кассий. — Критики, смею вас уверить, не лишены соображения. Отпустите меня.
Смит ухватил его еще крепче.
— Приговор! — улыбнулся Кассий.
— Он из современного периода, — сказал один из сенаторов.
— Следовательно, вкусы у него католические, — сказал другой.
— Бросьте христиан львам! — объявил третий, хлопнув в ладоши.
Смит отшатнулся в ужасе перед тем, что, как ему показалось, шевельнулось в темноте. Кассий вырвался из его объятий.
— Вы не смеете! — закричала Глория, закрывая лицо руками. — Мы из греческого периода!
— Рим подчинил себе Грецию, как вам должно быть известно, — заметил Кассий.
Кошачий запах достиг их ноздрей.
— Откуда здесь… каким образом… львы?
— Гипноз, мой дорогой, гипноз — мы в этом всегда были сильны, — отвечал Кассий, оправляя тогу. — Большую часть времени львы находятся в каталептическом состоянии. Впрочем, нам уже случалось прибегать к их услугам. Как вы думаете, почему в этом музее никогда не было краж? Мы защищаем свои интересы.
Поджарый белый лев, обычно спавший у главного входа, медленно вышел из сумрака и громко рыкнул.
Смит толкнул Глорию себе за спину. Лев начал подкрадывайся к ним. Смит взглянул на Форум, который внезапно опустел. Вдалеке стихал звук, похожий на шелест крыльев каких-то птиц.
— Мы одни, — прошептала Глория.
— Беги, — приказал Смит, — я попытаюсь задержать его.
— Бросить тебя? Ни за что, дорогой. Только вместе, сейчас и всегда!
В этот момент льву пришло на ум показать, как хорошо он прыгает, и он не замедлил это сделать.
— Прощай, дорогая!
— Прощай, только один поцелуй перед смертью!
Лев был высоко в воздухе, глаза его горели зеленым огнем.
Они обнялись.
В лунном свете над их головами угрожающе повис бледный кошачий силуэт. Страшный миг застыл и все длился, длился…
Лев начал извиваться и хватать воздух когтями в пространстве между полом и потолком, которому архитекторы еще не придумали названия.
— Еще один поцелуй?
— Почему бы и нет?
Прошла одна минута, за ней другая.
— Эй, кто там держит этого льва?
— Это я, — ответил мобайл. — Вы, люди, не единственные, кто укрылся среди памятников мертвого прошлого.
Голос напоминал тонкие, нежные звуки эоловой арфы.
— Не хочу показаться назойливым, — сказал Смит, — но кто вы?
— Я — внеземная форма жизни, — прозвенел в ответ мобайл, поглощая остатки льва. — Мой корабль потерпел аварию на пути к Арктуру. Вскоре я обнаружил, что мой вид вызывает отвращение у обитателей этой планеты. Лишь в музее люди восхищаются мной. Будучи представителем тонко организованной и, если позволите, несколько самовлюбленной расы… — он замолк на миг, деликатно рыгнув, — я нахожу пребывание здесь весьма приятным — “средь ярких звезд, среди углей потухших…”
— Понятно, — сказал Смит. — Спасибо за льва.
— Не стоит благодарности. Хотя лучше бы этого не делать. Теперь придется делиться. А моя половинка может пойти с вами?
— Конечно. Вы спасли нам жизнь, да и в гостиной недурно будет ее повесить.
— Отлично.
Он произвел деление под аккомпанемент высоких звенящих звуков и упал на пол у их ног.
— Прощай, мой милый я! — прозвенел он наверх.
— Прощай, — ответно прозвенело оттуда.
Они вышли из зала современного искусства, через греческий зал, сохраняя гордое достоинство, прошли мимо римского периода,
Они вытащили ключ из кармана спящего сторожа и вышли за дверь, в ночь. Ступени лестницы послушно легли им под ноги. Мобайл ковылял, опираясь на щупальца, похожие на причальные канаты.
БУКЕТ ТРЕТИЙ
Роза для Экклезиаста
I
В то утро я переводил один из моих “Мадригалов Смерти” на марсианский. Коротко прогудел селектор, и я, от неожиданности уронив карандаш, щелкнул переключателем.
— Мистер Гэлинджер, — пропищал Мартон юношеским контральто, — старик сказал, чтобы я немедленно разыскал “этого чертова самонадеянного рифмоплета” и направил к нему в каюту. Поскольку у нас только один самонадеянный рифмоплет…
— Не дай гордыне посмеяться над трудом, — оборвал его я.
Итак, марсиане наконец решились! Я стряхнул полтора дюйма пепла с дымящегося окурка и затянулся впервые после того, как зажег сигарету. Я боялся пройти эти сорок футов до капитанской каюты и услышать то, что скажет мне Эмори. Прежде чем встать, я все-таки закончил переводить строфу, над которой работал.
До двери Эмори я дошел мгновенно, два раза постучал и открыл дверь как раз в тот момент, когда он пробурчал:
— Войдите.