И действительно – толпа ревела, справедливо это было или нет. Она так же точно бы ревела, если бы виконт убил Свистрелло. Минута торжества Свистрелло омрачилась новым распоряжением прокурора:
– На помост этого!
Теперь пришел черед удивленно вытягиваться лицу бравого Свистрелло.
– Ваша честь! Я писатель! Я великий писатель! Величайший!
– Вот и хорошо! Ты приговариваешься к смерти, великий писатель! Ты оскорбил честь невинной девушки и влез к ней на балкон! – каждая фраза прокурора была как удар гонга.
– Смерти?! Нет! Я писатель! Я же должен написать свою великую книгу! Я приехал сюда, чтобы написать великую книгу! – голос Свистрелло срывался на визг, пока палачи и тюремщики привязывали его к столбу и складывали у его ног хворост.
Прокурор Феличе оставался бесстрастным. Всем своим видом он олицетворял непоколебимую, высшую справедливость, которая не требует аргументов и не вызывает сомнений. Он гордо поднял подбородок, подождал, пока возле истошно вопящего осужденного не останется один-единственный палач с зажженным факелом. Потом властно кивнул. Загорелся хворост. И по толпе прокатилось тихое «Ааах!», которое слилось с хрустом сгораемых веток.
– Моя книга! Я напишу свою великую книгу! Я великий писатель Свистрелло! Вы лишаете мир гениального писателя! Вы уничтожаете мою книгу, которую я придумал!
С помоста дохнуло жаром. Великий писатель Свистрелло полыхал, но никак не унимался в своей гордыне. Меандрелль смотрел на это зрелище с тоской, но не с жалостью. Его голос тоже стал безучастным и бесстрастным:
– Вы же сами когда-то говорили, что рукописи не горят, ваша честь.
– Так то рукописи. А ненаписанные книги очень даже хорошо горят, как видишь, – холодным голосом отозвался прокурор Феличе.
Свистрелло вопил о своем величии и смотрел в глаза толпы. Отвращение, омерзение – они снова не смотрели на него с обожанием и восхищением, как смотрели на менестреля в траттории. На миг Свистрелло показалось, что в толпе мелькнул Бурто Юниус – и на его лице тоже сквозило отвращение. Вчера утром он вошел в Рефинцию за славой. Уже на второй день великий писатель Свистрелло добился такой славы, какой не знал и никогда не узнает даже гениальный сладкоголосый менестрель со своей лютней.
Меандреллю больше нечего было делать на этом торжестве смерти, справедливости и, как ни странно, славы. Он покрепче обнял лютню, отвернулся и побрел восвояси, задевая плечами толпу. Весь город был здесь, на тюремной площади. Улицы были безлюдны.
Уставший Меандрелль добрел до родного балкона, прислонился к стене и в непривычной городской тишине коснулся отзывчивых струн. Он вначале робко, а потом все уверенней затянул грустную балладу собственного сочинения, которую исполнял вчера утром, как раз перед тем, как впервые увидел человека, пришедшего за славой.
Единственная слушательница, для которой он пел, вышла на тот самый злосчастный балкон и подошла к краю, чтобы лучше видеть своего воздыхателя. Черные волосы были аккуратно убраны в прическу. На шее висели нитки жемчугов. Она смотрела прямо в лицо белокурому менестрелю. Иногда Кларисса Феличе закрывала глаза и слушала его песнь с блаженной улыбкой. В эти мгновения ее лицо казалось Меандреллю очень взрослым и понимающим.
Когда песня кончилась, Меандрелль так и остался стоять у стены, косясь на свою возлюбленную. Та кокетливо улыбнулась, бросила вниз какой-то светлый сверток и тут же скрылась.
Меандрелль подобрал его. Шелковый платок с вышитыми инициалами «К.Ф.» был завязан в узелок. Внутри этого узелка была записка, свернутая в маленький свиток и продетая в перстень – золотой массивный перстень с крупным изумрудом. Когда менестрель в тишине безлюдной улицы разворачивал записку, ему казалось, что его сердце бьется так гулко, как если бы по мостовой прогнали табун лошадей!
«Я не могу уснуть, если вечером не послушаю лютню. Как видишь, путь к строгому сердцу отца лежит не через балкон. Поэтому пой и играй сегодня в восемь вечера в нашем внутреннем дворике, зайдя в него через дверь. Я проведу. К.Ф.»
Еще не осознавший своего счастья Меандрелль целовал перстень с любимой ручки, и платок, вышитый любимыми ручками, и записку, написанную любимой ручкой прекрасной Клариссы Феличе, дочери строгого и справедливого городского прокурора Онесто Феличе, которая сегодня вечером сама встретит его и проведет во внутренний дворик, чтобы слушать его лютню.