– Садись, служитель искусства, – уважительно пригласил менестрель. Свистрелло неохотно присел на край. – Я не слышал имени Свистрелло ни разу во всей Рефинции. Давно прибыл?
– Недавно. Только что.
Свистрелло не смотрел на певца – он был занят тем, что усиленно буравил взглядом соседний стол в попытке поймать внимание пышнотелой девушки, которая совсем недавно купала в обожании менестреля. Наконец она заметила настойчивый взгляд Свистрелло. Он растянул губы в улыбке, в которую вложил все свое обаяние. Девушка, из декольте которой все еще торчала роза, равнодушно скользнула глазами по адресованной ей улыбке, с обидой и нежностью глянула на Меандрелля и как ни в чем ни бывало принялась шушукаться с подругами. Ни она, ни остальные – никто не смотрел на Свистрелло так, как они смотрели на певца – с обожанием, благоговением и любовью.
– А какие трактаты принадлежат твоему перу? – менестрель выдернул его из досадных умозаключений.
– А? – уточнил Свистрелло и переглянулся с Бурто.
– Какие книги ты написал, уважаемый ученый муж? – слова менестреля были бы похожи на издевательство, если б не ровный, спокойный тон и дружеская полуулыбка.
– Великие. Это великие книги. Я пока в процессе.
– В каком процессе? – наморщил лоб певец и переглянулся со своими приятелями.
– Книга моя еще в процессе написания. Я думаю над ней.
– Так ты мыслитель! Хорошо, что ты приехал сюда, в Рефинцию. Здесь, среди храмов знаний, ты найдешь себе академию по душе и сможешь оттачивать свое высокое искусство.
– Высокое, да. Очень высокое у меня искусство. Выше некуда, – важно задрал подбородок Свистрелло в ожидании признания своего величия. Но с обожанием на него посмотрел один лишь Бурто. На лицах всех, кто слышал чудаковатого посетителя, было недоумение.
Громыхнувшая дверь траттории прервала эту неловкость. Черноволосый молодой человек по-хозяйски зашел и важно направился прямиком к менестрелю. Свистрелло даже разозлился в глубине души – как будто на этом, видите ли, великом певце весь свет клином сошелся!
– Его милость виконт Трени, тот самый, который мой хозяин, передает тебе, дружок, чтоб ты зашел к нему, не медля. Он сочинил очередной стишок. Стишок неплох, но жаждет редактуры. Его ты вечером исполнишь той, с которой у него амуры.
– Клариссе… – выдохнул Меандрелль и посмотрел на слугу виконта, словно на своего мучителя.
– Да, ей. Прости, что задеваю чувства. Но ты слуга не одного искусства. Виконтом ты, как помнишь, нанят.
– Да помню я, Бетто! – горестно схватился за кудри менестрель.
Все в «Озорном бычке» не слишком ласковыми взглядами проводили этого Бетто до двери, чуть не испепелив ее. Только Меандрелль так и остался сидеть, упершись локтями в стол и схватив себя за голову так, словно вот-вот он примется рвать на себе волосы. Свистрелло даже стало немного жаль горестно убивающегося песнопевца. Он участливо спросил:
– А это кто был?
Вместо певца ответил его сосед по столу:
– Это Бетто, принес в очередной раз нерадостные вести для нашего Меандрелля. Он служит у виконта Трени. Тот известен двумя страстями – к сочинительству и к юной синьорине Клариссе Феличе, дочери городского прокурора.
– И обе страсти у него осуществляются не особо… – разоткровенничался другой сосед и тут же получил тычок в бок от первого.
– Чшш! Ты что! Такое – про виконта! – первый осадил приятеля и продолжил. – Виконт Трени утром сочиняет стихи и посвящает их прекрасной синьорине, а вечером наш сладкоголосый Меандрелль исполняет их ей под свою чудесную лютню.
– И что же? – заинтересовался Свистрелло, не видя подвоха.
– А то, что она прекрасна… – томно выдохнул менестрель и поднял голову. Ясное дело было, это он не о лютне. Его глаза были полны слез, но он героически не давал им пролиться. – Пойду к виконту.
Меандрелль взял свою лютню и под участливые взгляды посетителей прошествовал к двери, словно незаконно осужденный – на эшафот. У двери он повернулся и пафосно изрек:
– Ну, я пошёл. Предамся мукам творения и ревности. Вернусь нескоро.