От траттории они вместе с дюжиной почитателей таланта певца проследовали в другой квартал, где жила знать.
– Мы должны поспешить, уважаемый Свистрелло, чтобы занять места получше.
– Места? – поднял брови Свистрелло.
– Конечно. Да там пол-города будет, чтобы послушать нашего соловья Меандрелля!
– И что же, он признается в любви каждый вечер перед всем городом?
– Ну, формально говоря, не он, а виконт – он же поет ей от имени виконта Трени. А чего тут стыдиться? Вся Рефинция знает, что оба они страдают по Клариссе. И вся Рефинция любит Меандрелля. Поэтому надо прийти пораньше, чтобы занять места получше.
Свистрелло, а за ним и Бурто Юниус прибавили шаг.
Когда они подошли к не огромному, но довольно изысканному в архитектурном смысле дому, там уже была толпа человек в тридцать-сорок.
– Эх, припозднились чуток, – посетовал один из друзей менестреля. – Ну, ничего. Давай, протолкнись вот сюда, к балкону поближе. Меандрелль станет вот туда, – он ткнул пальцем куда-то на другую сторону от аккуратного полукруглого балкончика, увитого плетущимися цветами, – а тебе, уважаемый писатель, отсюда будет очень хорошо видно прекрасную Клариссу. А может, ты и рисовать умеешь?
Свистрелло, если честно, был даже и не в курсе, умеет он рисовать или нет – он просто никогда не пробовал. Но ведь сейчас и не время было пробовать. Поэтому он отрицательно помотал головой.
– Эх, жаль! Ты бы набросал ее портрет за пару вечеров, чтобы сходство было получше, когда ты примешься описывать ее красоту в своей книге.
В книге! Свистрелло хмыкнул и почесал макушку. Похоже, эти горожане действительно решили, что он, сам великий писатель Свистрелло в своей великой книге будет писать о такой ерунде, как любовные воздыхания какого-то там, пусть даже и неплохо поющего, менестреля к какой-то там, пусть и очень красивой, дочери прокурора!
По мостовой зацокали восемь копыт. Впереди ехал гордый, важный, знатно одетый, довольно симпатичный мужчина. Второй всадник, скромнее и проще одетый, сгорбленно осел и низко опустил голову. Знакомые голубые глаза были такими потухшими и грустными, что в этом втором с трудом можно было угадать Меандрелля.
– Меандрелль! Наш Меандрелль! – загудели горожане. Под ноги менестрелева коня полетели цветы. Никто не чествовал виконта – прославляли только певца. Он услышал своих почитателей, и немного воспрянул духом. На лице появилась вымученная улыбка, а глаза загорелись пусть грустным, но все-таки живым огоньком. Меандрелль расправил плечи, помахал толпе рукой и с надеждой поднял глаза на пустующий балкончик.
Виконт, не считая поджатых губ, никак не выказал неприязни к такой народной славе своего песнопевца. Он брезгливо въехал в толпу и добрался до заветного балкона. Если проделать какой-то нехитрый трюк, например, встать ногами на седло, то можно было бы легко дотянуться до перил и оказаться прямо в вожделенных покоях, отметил краешком мысли Свистрелло.
Но знать играет в свои игры только по правилам. Поэтому сто восемьдесят первый вечер подряд менестрель брал свою лютню и исполнял сто восемьдесят первую серенаду на стихи виконта Трени, который в сто восемьдесят первый раз пришел под балкон прекрасной Клариссы Феличе.
Полилась песня. Недурные, довольно изысканные стихи, положенные на музыку гениальным Меандреллем, содержали в себе пылкие признания виконта и заверения в искренности его чувств. Но, пропетые нежным тоскливым тенором, они заставляли думать, что вовсе не виконт Трени, а сам менестрель ждет взаимности от девушки. Да так оно, в общем-то, и было.
В глубине балкончика возникли робкие шевеления. Затем на пороге пугливо появился тонкий силуэт. На балконе стояла девушка, но близко к перилам она не подходила. Прямо за ней маячила служанка. Очевидно, девушка готовилась к ночному отдыху: черные волосы ее были не убраны наверх, а разбросаны по плечам, а одета она была в домашнюю длинную светлую котту поверх белоснежной камизы. В лучах закатного солнца, которое сейчас смотрело прямо на ее балкон, она была таинственным и невероятно красивым призраком. Мистическую красоту стоящей в глубине синьорины подчеркивала тень от плетущихся растений, которая падала на белую кожу лица и светлые одежды. В руке красавица теребила полураспустившуюся алую розу. Локоны волос плелись по плечам и ниже, как цветущие лианы по перилам. Да, нехитрое дело было влюбиться в такую, подумал Свистрелло!