Тем временем с балкона доносилось:
– Мерзавец! Ты оскорбил мою любовь! Ты оскорбил меня!
– Да иди ты, никого я не оскорбил.
– Ты осквернил мою Клариссу!
Тут взъелся отец Клариссы:
– Осквернил?! – потом стал зыркать гневным взглядом в поисках виновников. И нашел ни в чем не повинного менестреля, который как раз нагнулся подобрать свою лютню в трех шагах от рыдающих девушек. – Ты! Ты посмел прикоснуться к моей дочери!
– Я? Ваша честь, ваша честь и честь вашей дочери для меня священны.
– Нет, я видел! Ты обнимал ее, когда я вышел из дома.
– У меня в руках была лютня, – растерянно произнес менестрель, украдкой глянув на Клариссу.
– Лютня! Лютня, ваша честь! Это же наш Меандрелль, у него всегда лютня! Он не прикасался к вашей дочери! – раздались убедительные многоголосые доводы из толпы.
Онесто Феличе гневно пробуравил менестреля взглядом и приказал девушкам:
– Быстро в дом! – потом поднял глаза на балкончик, где виконт Трени и Свистрелло продолжали свой самозабвенный мордобой, уже позабыв его причину. – А я пойду вышвырну этих двоих, пока они весь дом не развалили, - сердито протянул благонравный отец честного семейства. Хлопнула дверь.
Толпа не смела взреветь, хотя такое представление было достойно самых бурных оваций. Потом из толпы вышел один из друзей Меандрелля и многозначительно посмотрел на него с улыбкой. Растерянный менестрель не смел и шевельнуться – он так и стоял под балконом как оглушенный, сжимая свою лютню. Тогда приятель повел бровями и с хитрой улыбкой указал взглядом туда, где только что стояла его напуганная и растрепанная мечта. Меандрелль торжествующе улыбнулся и нагнулся поднять розу, которую для него, уже без сомнений для него оставила Кларисса.
Финал этого вечера оказался не таким уж пресным даже на фоне предыдущих событий: синьор Феличе спустя какие-то минут пять снова показался в двери. Вытянув руки, он за шкирки волок двух потрепанных оборванцев. Только по складу фигуры можно было сказать, кто из них виконт Трени, а кто – пройдоха Свистрелло. Тут же у дома крутившиеся патрульные приняли обоих. Толпа не спешила расходиться – охота было досмотреть окончание таких бурных событий.
– Я виконт Трени, ваша честь! И я защищал честь вашей дочери!
– И ты тоже? А певец?
– При чем тут певец! Вот этот пройдоха взобрался к ней на балкон! – виконт кивком указал на толстячка. – Ваша честь, моя честь тоже поругана!
– Тоже?! – зычно уточнил прокурор. – Что значит «тоже»? Чья еще честь, кроме твоей, поругана?
– Вашу дочь… На вашу дочь навалился вот этот, – виконт подбородком указал на Свистрелло. Тут пришла его очередь возмущаться.
– Да ничего я не навалился! Я просто упал! А тут та заверещала. И этот подскочил. И бить сразу давай меня в морду!
– Упал? С земли вознесся и упал?! – презрительно продолжил публичный допрос прокурор Феличе.
– Я со стены упал. С перил. Это ж не запрещено падать с перил!
– Запрещено падать на юных дев у них же в доме!
– Я… Я не нарочно на нее упал! – Свистрелло шарил глазами по толпе, ища своего товарища. – Бурто, ну скажи ты им!
Бурто, судя по его выражению лица, напугался еще больше своего господина и попытался вжаться поглубже в толпу. Феличе сгреб его за шкирку и вытянул поближе:
– А ты что за птица?!
– А я вообще не местный, я приезжий, я не знаю ничего, – залепетал Бурто Юниус. Потом нашелся и заявил. – И вообще, я не Бурто никакой. Я Банто, да, да. Я ничего не знаю. Я песенки пришел послушать.
Феличе отпустил его. Если кто его еще и видел, то недолго – Бурто Юниус поспешил убраться оттуда подальше. Прокурор отмахнулся рукой от обоих:
– В тюрьму их! Завтра разберемся… – добавил он, уже зевая.
– Как же в тюрьму! Меня-то за что в тюрьму, ваша честь? – завопил виконт.
– О, кстати о чести, – снова повернулся к нему Феличе. – Что-то там у тебя оскорблено и поругано, ты говорил?
– Да, – гордо задрал голову виконт.
– Бросаешь ему вызов на дуэль?
– Да! – без колебаний заявил виконт. Брови Свистрелло подлетели вверх: он явно не готовился к настолько громкому окончанию своего первого дня в Рефинции.