Когда-то он был симпатичным, представительным мужчиной. Садовник… Его фотографии есть в деле и в Интернете. Приятный, харизматичный, за пятьдесят, глаза цвета морской волны, темно-русые волосы, всегда безупречно одетый. В средствах не стеснен – что-то получил по наследству, что-то заработал, немалые суммы тратил на благотворительность.
И, конечно, на оранжерею. На свой Сад.
Таким был Джоффри Макинтош.
У человека на больничной кровати вся правая сторона туловища покрыта волдырями и незаживающими ранами. Пальцы распухли и не сгибаются. Провалившееся горло в оспинах, рот стянут в одну сторону едва ли не до подбородка, обнажая местами зубы и кости. Глаз практически исчез. Череп покрыт ожогами. Левая сторона выглядит лучше, но и ей тоже досталось. Боль прочертила глубокие морщины у рта и глаза. Некоторые ожоги сопротивляются лечению и гноятся, заражая пересаженную кожу.
Этот несчастный совсем не похож на человека, в течение тридцати лет похищавшего, убивавшего и державшего при себе юных девушек, составлявших его коллекцию Бабочек.
Испытывая какое-то извращенное чувство, Эддисон жалеет, что не может сфотографировать Садовника и показать снимки выжившим. Поддержать их. Придать им уверенности.
И испытать тот же мстительный восторг, который наверняка вспыхнет в глазах Блисс.
Адвокат Макинтоша – точнее, один из нанятой им команды – сидит слева от кровати, там, где его видит оставшийся глаз больного. Высокий, худой, в дорогом, но не слишком хорошо скроенном костюме, как будто ему не хватило терпения подождать, пока портной сделает все по правилам. В результате костюм словно поглощает человека, и без того испытывающего явный дискомфорт в больничной палате.
– Ваше посещение моего клиента оправдано какой-то причиной? – резко спрашивает адвокат… Редлинг? Рид?
Вик прислоняется к изножью кровати. Прочесть выражение его лица не может даже Эддисон. Впечатление такое, будто он опасается, что может проступить, если ослабить самоконтроль.
Это Эддисон понимает.
– Можете назвать это добротой, – обманчиво мягким тоном произносит Вик. – Мистер Макинтош, полтора часа назад ваш сын Десмонд обнаружен мертвым в своей камере. Он порвал брюки, смастерил из них петлю и повесился. Сломать шею не получилось, но поступление воздуха прекратилось. Время смерти – пять часов пятьдесят две минуты.
Если не считать всплеска на кардиомониторе, Макинтош никак не реагирует на новость, и только взгляд его мечется по палате между агентами, адвокатом и тем уголком на кровати, где, как говорит медсестра, иногда сидел его сын.
– Самоубийство? – Адвокат тянется к телефону. – Они уверены?
– После проверки прошлым вечером в камеру никто не входил. Его нашли лишь сегодня утром. Он оставил записку.
– Мы можем ее увидеть?
Записка уже лежит в пакете для вещественных улик. Среди подписей на ярлычке Вик третий, но он поворачивает пакет так, чтобы текст был виден. Впрочем, там всего четыре слова. Написанные в одну строчку черными чернилами буквы слегка наклонены, как будто автор послания спешил: Скажите Майе: мне жаль.
Адвокат бросает взгляд на своего клиента, но Макинтош не выказывает эмоций и как будто не замечает самой записки.
Подошедшая медсестра смотрит на монитор и касается рукой здорового плеча заключенного.
– Сэр, вам нужно дышать.
– У него только что умер сын, – негромко говорит адвокат.
– Ему нужно дышать, если только он не желает присоединиться к сыну, – резонно замечает медсестра.
Секунду-другую Вик молча смотрит на больного, потом поворачивается к адвокату:
– Нам ничего от него не нужно. И вопросов у нас нет.
– Это все ваша доброта?
– Он услышал новость от того, кто не злорадствует. От того, у кого тоже есть дети. Это и есть доброта.
Прежде чем выйти вслед за Виком, Эддисон в последний раз смотрит на человека на кровати. Он ничего не говорит. И не собирался. Он здесь ради Вика и, возможно, ради выживших.
Ради Инары, которая понимала отношения между отцом и сыном, пожалуй, лучше, чем сами Макинтоши. Ради Инары, которая будет знать, что Десмонд наконец сдался. Что вызвав полицию, он не явил смелости, не поступил как следовало, а просто сдался.
Они выходят из тюрьмы, получают назад оружие, забирают машину, и все это время Вик молчит. Говорить приходится Эддисону, но он знает, как общаться с охраной. Это не то что с жертвами, – тут никакого дискомфорта не испытываешь.