Некоторое время мы сидим молча, переваривая открывающиеся варианты.
– Если с тобой что-то случится, ты знаешь, для Брэндона это будет удар.
Я смотрю на нее недоверчиво.
– Впервые слышу, что ты называешь его Брэндоном. Его никто не называет по имени.
– Его это раздавит. Ты должна это знать.
– Знаю. Поэтому Арчер и представляется мне хорошей идеей.
Маму это тоже раздавит, но об этом мы с ней не говорим. Может быть, она даже расколется по граням, но потом эти грани сойдутся, окрепшие и острые, выкованные из более чистой стали, потому что одного нельзя сделать с Дешани Шравасти – ее нельзя победить. Что бы ни произошло, мама никогда не даст миру сломать себя совсем.
У Брэндона Эддисона, однако, есть то, чего нет у мамы: зияющая, кровоточащая рана по имени Фейт. И пусть он ищет ее в лице каждой встречной блондинки под тридцать, в его памяти она остается той же девочкой с косичками и щербатой улыбкой, милой чудачкой, не видевшей разницы между принцессами и супергероями.
И до тех пор пока ее не найдут, рана не затянется, не залечится. Думаю, там я и живу, и всеми моими кусочками обложено это ужасно хрупкое сердце. Я защищаю его от этой язвы, но из-за меня же его сердце кровоточит. Достаточно сильный удар по мне – и то, что еще осталось от Фейт, рассыплется в пыль. Ни за что я не сделаю ему больно, но и жить той жизнью, которую показала Инара, я не могу. Мне нужна справедливость, а не надежда на нее; но еще больше мне нужно, чтобы все это закончилось.
– Так ты поговоришь утром с Арчером?
Я киваю.
– Проверь все как следует. Если в чем-то не уверена, отступи. Помни, что мы еще можем отдать его ФБР.
– Знаю.
На следующее утро, когда я, справившись с уроками, спускаюсь вниз, Арчер уже сидит на диване перед разложенными на кофейном столике компонентами одной из камер.
– Доброе утро, соня.
– Я не спала, а занималась.
Бреду на кухню соорудить запоздалый легкий завтрак в виде смузи.
Арчер следует за мной.
– Какие на сегодня планы?
Делаю вид, что задумалась.
– Как насчет сходить в шахматный павильон?
– Только при условии, что я пойду с тобой.
Разлив смузи в два термоса, протягиваю ему один и салютую другим.
– Только сумочку заберу.
Выходим. Его глаза в постоянном движении. Машина на подъездной дорожке, но я хочу прогуляться, и он уступает. Есть время собраться с мыслями. С интересом наблюдаю, как Арчер подмечает все вокруг и каталогизирует.
– Эта ваша защита какую свободу действий допускает? – спрашиваю я, когда мы проезжаем мимо заправки. – Если ты или Стерлинг со мной, насколько далеко от города мы можем уехать?
Он бросает на меня любопытный взгляд.
– Имеешь в виду что-то конкретное?
Достаю из сумочки открытку с видом часовни Шайло и подаю ему.
– Питаю слабость к окнам. Точнее, сестра ими увлекалась, а я увлекаюсь тем, чем увлекалась она.
– Немного сложновато, а?
– Ну… В субботу у меня день рождения, и мы с мамой собирались туда съездить.
– Собирались?
– У нее работа. Перевод все ближе, и директор парижского управления кадров чуточку нервничает. По правде сказать, я очень хочу немного пофотографировать перед отъездом, и если б все было как обычно, отправила бы маму на работу и съездила одна, без нее.
– Да, одной тебе нельзя.
– Вот и я про то. Поддержите меня, Арчер.
Он отрывисто смеется и немного расслабляется.
– Значит, ты хочешь, чтобы я съездил с тобой к часовне и ты там пофотографировала окна?
Я снова опускаю руку в сумочку и достаю свое секретное оружие: любимые фотографии из стоящей под кроватью коробки под ярлычком «Чави и церкви». На самом верху лежит та, что нравится мне больше других. Снимок сделан в одной из самых больших католических церквей в Бостоне, с высокими потолками, создающими ощущение легкости и даже невесомости, как будто все плавает внутри безграничного пространства. Пока Чави сидела в главном проходе с блокнотом для рисования, я сделала несколько десятков снимков сестры, интерьера и окон под едва ли не всеми возможными углами.
Но потом я поднялась на хоры, прислонилась к перилам, там, где обычно стоит кантор, и увидела ее силуэт на фоне пламенеющего окна с кружащейся, подобно ореолу, пылью вокруг ее головы. И если на более поздних фотографиях раскрывалась ее личность, то здесь была ее душа, яркая и чудесная.
– Чави всегда пыталась запечатлеть все на бумаге, – тихо говорю я, понимая, что использую для манипуляции ее память. Держись, Прия. – Это чувство цвета, эта его насыщенность, фильтрация. Иногда мне кажется, что если продолжить делать снимки этих потрясающих окон, она и сама придет посмотреть на них.