Агент Стерлинг не пользуется сиреной, но отнюдь не демонстрирует уважения к правилам движения. Эддисон ее полностью одобряет. Она подъезжает к отделению неотложной медицинской помощи и ждет, пока все покинут машину.
– Копы из Хантингтона в палате Кармайкла. Я буду в гараже; позвоните, когда решите ехать.
– Спасибо, – рассеянно отвечает Вик. Его внимание уже привлечено к машине «Скорой помощи», с громким сигналом спешащей к воротам отделения; все три агента быстро переходят на тротуар, и Стерлинг отъезжает.
Рамирес передергивает плечами.
– Чуть катафалк не задела.
Эддисон закатывает глаза.
– Пустой.
– Откуда ты знаешь?
– Без эскорта.
Вик их игнорирует. Он часто так делает, когда они, по его словам, ведут себя как дети, а не члены одной команды. Измученная регистраторша отправляет их на второй этаж. К счастью, искать не приходится. Возле палаты рядом с медпостом они видят двух мужчин, прислонившихся к стене по обе стороны двери. Один в строгом черном мундире департамента полиции Денвера, другой – в мятом костюме со сбившимся набок галстуком.
Тот, который в костюме, заметив их, выпрямляется.
– Привет, Куантико.
– Привет, Финни. – Вик протягивает руку, и они обмениваются рукопожатием.
Финни кивает Рамирес и Эддисону.
– Ее слегка помяли. Несколько синяков, повреждены ребра и левое запястье. Неглубокий порез на горле, наложили несколько швов. Она сказала – и медсестра подтверждает, – что изнасилования не было.
Вик облегченно выдыхает.
– Это физическое состояние. А как она на самом деле?
– Трудно сказать. – Финни хмурится и пытается поправить галстук, в результате внутренний конец оказывается длиннее переднего. – Несмотря на шок, она сравнительно спокойна, глаза только диковато смотрят. Девочка немного успокоилась, когда мать приехала.
– Дешани сейчас с ней?
Офицер фыркает. Эддисон почти уверен, что тот смеется.
– Да, сэр, с ней. Довела двух интернов до слез, а потом топнула ногой и потребовала привести медсестру, чтобы возле ее дочери находился человек, знающий, что надо делать. Никогда не думал, что доктора могут выглядеть как перепуганные котята.
– Дешани это умеет, – в один голос соглашаются Рамирес и Вик, улыбаясь удивленному офицеру.
– Так что, идем? – спрашивает Эддисон, перетаптываясь с ноги на ногу и борясь с искушением спрятать руки в карманы. Он никогда не понимал, как Вик сохраняет спокойствие, когда он места себе не находит.
– Да, идем. План игры мы можем обсудить позже. Давай соберись.
Теперь Брэндон не говорит, что они слишком сблизились, что не держат надлежащую дистанцию. Он уже и сам это понял, и то ли из-за привязанности к Вику, то ли из-за понимания, как могут повернуться дела, не отвечает ни слова.
Эддисон стучит в дверь.
– Я принес «Ореос», – сообщает он.
– Тогда заходи, какого черта, – отвечает голос Прии. – Я страшно проголодалась!
Вик и Рамирес смеются. Эддисон просто прислоняется лбом к двери и делает глубокий вдох. У него еще дрожат пальцы. Он чувствует на плече руку Хановериана и хочет зарычать. Знает, что способен на это, знает, что напарник поймет его состояние, поймет, что ему нужна какая-то отдушина, – и это больше, чем все остальное, заставляет его взять себя в руки. Когда гнев стихает и наступает облегчение, Эддисон открывает дверь и входит.
Дешани Шравасти сидит на кровати, она прямо из офиса. На ней элегантный темно-коричневый костюм с юбкой, довольно строгого покроя. Деловой вид костюма смягчается темно-розовой шелковой блузкой и прозрачным ярким шейным шарфом, расписанным столистными розами. Ее туфли вместе с сумкой стоят у стены, и она смотрится почти нелепо в нейлоновых чулках, на которые натянуты ярко-голубые обтягивающие больничные бахилы, но у Эддисона не хватает храбрости сказать ей об этом. Он испытывает к Дешани то же уважение, с каким относится к своему оружию, висящему на бедре, и не знает наверняка, кто из них опаснее.
Прия сидит на кровати в позе портного, на ее коленях подушка, на горле – повязка, и у Эддисона замирает сердце, когда он видит, сколько крови на одежде, сложенной в мешок возле кровати. Он думает о том, что этот выцветший больничный халат на Прие забудет не скоро. Она слабо улыбается, ее лицо почти полностью закрывается ладонью, сжатой в кулак, – она нервно постукивает указательным пальцем по кристаллу в носу. На щеках и вокруг глаз грязные разводы, оставленные тушью, слезами, потом и кровью, в спешке так и не смытые.