На вахту заступил год 1943-й. Над смоленскими деревнями по-прежнему мела свинцовая метель. В первый день нового года советские воины продолжали наступать — выбивали фашистов с древней русской земли.
Поднял в атаку своих бойцов и сержант Игорь Глинский. С возгласом «За Родину!» бросился вперед и упал… Замолчал навсегда «партизанский маузер».
Эти стихи записаны в городе Велиже, где в братской могиле покоится прах Игоря Глинского.
Юрий Кринов
«ЧТО ВИДЕЛА, ВОСТРОГЛАЗАЯ?»
Мы ехали в пригородном автобусе в Петрокрепость. Справа катила волны Нева. Мелькали поселки. Понтонная, Ивановское, Отрадное…
Мой сосед, пожилой мужчина, неотрывно смотрел в окно.
— Знакомые места? — спросил я его.
— Да. Воевал здесь.
Разговорились.
— Под Ленинградом я был недолго, — неторопливо рассказывал Николай Ильич Тебеньков. — Случилось так, что наш батальон попал в окружение. Пройти через линию фронта не смог. В лесах встретился с партизанами, да так с ними и остался.
Николай Ильич замолчал, отвернулся к окошку. Видно, какие-то воспоминания растревожили его.
Песчаные карьеры закрыли берега Невы. Следующей остановкой было Павлово — небольшой рабочий поселок.
— Вот видите, как бывает, — неожиданно оживился Тебеньков. — Десятки раз проезжал через Павлово и не знал, что здесь живет наша разведчица Женя Афанасьева — Евгения Петровна Егорова теперь.
1
Вскоре я вновь побывал в Павлове. В клубе завода вручали юбилейные медали ветеранам войны. Зал был полон.
Награжденных было много, и секретарь парткома, не ожидая, пока в зале наступит тишина, называл очередные фамилии: «…Дмитриев Николай Петрович… Егорова Евгения Петровна…»
Откуда-то из задних рядов, вслед за грузным мужчиной в кителе военных лет, поднялась женщина. Хрупкая. Невысокого роста. Тонкий профиль. И даже серебристые ниточки в смоляных волосах не старили ее.
«Неужели та самая разведчица, о которой говорил Тебеньков?» — мелькнула у меня мысль.
В перерыве я подошел к ней:
— Евгения Петровна Егорова?
— Да! Откуда вы знаете меня?
Я рассказал о моем случайном разговоре с Тебеньковым. Глаза ее потеплели.
— Ой! Что ж мы стоим? Идемте присядем.
Мы отыскали свободный диванчик у окна и сели.
— Так вы познакомились с Николаем Ильичом? А знаете ли, что это за удивительный человек? А о нашем командире Дмитрии Васильевиче Худякове слыхали?
— Может быть, вы и о себе расскажете, — попросил я Евгению Петровну.
— О себе?!
— Ну да. Как вы, скажем, жили до войны?
— Жили мы здесь же, в Павлове. У отца был свой домик и куча нас, ребятишек. Жили хорошо. Дружно. Росли. Учились. У старшей, Варвары, уже своих четверо стало. Брат в армии служил. Я седьмой класс кончала…
Где-то заиграла радиола, и молодежь потянулась на танцы. Евгения Петровна посмотрела на нарядных девушек, вздохнула, поправила прическу.
— И все рухнуло. За какой-то месяц, — продолжала опа глуховатым голосом. — Осенью сорок первого фашисты были уже в Павлове. Оставили мы под яблонькой в саду могилки отца, сестер, племянников и подались в Отрадное. Мать, Шура, Валя и я. Потом нас гнали дальше. Куда? Зачем? Никто не знал. Мы шли от деревни к деревне, пока не попали в Крутцы. Дальше двигаться не могли. Сил не было.
Зимой 1942/43 года 3-я Ленинградская партизанская бригада вела непрерывные бои в Славковском, Сошихинском, Пожервицком районах. Молва о партизанских делах дошла и до Крутцов. Говорили разное. Будто много их. А вслед за партизанами идет Красная Армия. Женя часто донимала сестру:
— Валь, а какие они? Небось бородатые…
— Не знаю.
— На конях, наверное?.
— Может быть.
Часто Женя думала: «Кончится война, спросят: что я делала эти годы? Ждала наших. А другие, скажут они, боролись с врагом. Хорошо бы к своим уйти».
Евгения Егорова.
Но уходить было некуда. На руках больная мать. И наутро начиналось все снова: искать, что сварить на обед, где-то раздобыть дров… Но вот однажды вечером к Афанасьевым прибежала Женина подружка: