Второй каратель — тонкий, длинный, белобрысый солдат — никак не мог прийти в себя от испуга. Одет он был не по форме. На ногах — войлочные галоши, обшитые кожей. Из-под шинели виднелся полушубок. На голове — пилотка с ватными бортами. В плен сдался сам, во время боя.
Поглядывая на фельдфебеля, солдат пугливо пучил глаза, что-то бормотал, а вслух, к месту и не к месту, бестолково твердил одну и ту же фразу:
— Гитлер капут!
На вопросы фельдфебель старался отвечать осторожно, пытался представить себя жертвой гитлеровской авантюры.
Не запираясь, он рассказал о гарнизонах на северо-западной границе Партизанского края, о силах карателей, об ожидаемом пополнении.
— Давно свирепствуете в наших местах? — спросил Иванов.
— Служу здесь с осени прошлого года, точнее — с ноября.
— Значит, участвовали в декабрьском походе против партизан?
— Я только исполнитель. Нам даны очень твердые установки по борьбе с партизанами. — Пленный вытащил из потайного кармана маленькую записную книжку и передал ее Осокиной.
— Здесь выдержка из приказа генерала фон Рейхенау, — сказала Людмила. — Прочитать?
— Да, — распорядился Васильев.
— «Для уничтожения партизан, — прочитала Осокина, — вы должны применять все средства. Всех захваченных партизан обоего пола в военной форме или в гражданской одежде публично вешать. Упорство при допросе или сопротивление при конвоировании ломать самым решительным образом. Все деревни, в которых укрывались или снабжались партизаны, привлекаются к ответственности путем изъятия продовольствия, сжигания домов, расстрела заложников и повешения соучастников».
— Значит, и вы деревни сжигали? — нахмурил брови Васильев.
— Товарищ комбриг! Не могу я больше слушать, когда он овечкой прикидывается, — сказал стоявший у порога партизан-конвоир. — Это зверь, а не человек. Знаете, как он с партизанской семьей разделался? Я даже передать не могу…
Все притихли. Конвоир, уже немолодой, видно, семейный человек, вытер ладонью выступивший на лбу пот и медленно, как будто ему не хватало воздуха, начал рассказывать…
В деревне жила молодая женщина с тремя детьми. Кто-то донес оккупантам, что муж ее — партизан, по ночам приходит к семье. Фашисты решили устроить облаву. Мать только что приготовила ко сну детей, погасила лампу, как в дверь громко забарабанили прикладами. Перепуганные ребятишки вылезли из-под одеяла и, дрожа от холода и страха, прижались к матери.
— Мама! Это не папа. Это чужие, — шепотом сказал старший сынишка.
Дверь слетела с петель. Женщина не успела даже подойти к ней.
— Свет! — заорал вбежавший первым фельдфебель.
Хозяйка с трудом нащупала спички, подавляя дрожь, зажгла лампу. Пламя, колеблясь, тускло осветило комнату.
— Ушел? Или не было? — бросая по углам свирепый взгляд, кричал фельдфебель.
— Не было, — стараясь быть спокойной, ответила молодая женщина.
— Ах не было! — Фашист прошипел: — Тогда ты ответишь. Становись!
Женщина, уже давно готовая ко всему, стояла словно неживая.
— Быстрее, быстрее! — торопил ее фельдфебель, толкая в плечо дулом автомата. Потом, словно передумав, повернулся к солдатам: — Нет! Держите ее. Сначала — детей…
— Нет! Нет! Стреляйте в меня! — крикнула обезумевшая женщина.
— Мама! Мама! — заплакали ребятишки.
Мать силой оторвали от детей, крепко схватили за руки, отвели к двери. Три выстрела, один за другим… Женщину давило удушье. Она открыла глаза, рванулась что было сил из рук карателей, выпрямилась, успела крикнуть: «Палачи!» — и со стоном рухнула на пол. В нее стреляли, но она уже была мертва. Смерть наступила от разрыва сердца…
Конвоир вытер рукавом глаза и отвернулся, закрыв лицо шапкой. Несколько секунд в землянке стояла тишина. Никто не мог проронить ни слова.
Лицо комбрига, прикрытое ладонями, пылало от гнева. Он проглотил застрявший в горле комок, поднял покрасневшие глаза и сквозь зубы проговорил:
— Расстрелять.
Иван Гончаров
ДВА ИВАНА
Мы шли по берегу Вревского озера. Заходящее солнце посылало на землю и дальний лес багряные отсветы. Под ногами шуршало многоцветье осенних листьев. Впереди на пригорке виднелись дома Конезерья — центральной усадьбы лужского совхоза «Володарский».