В аэропорту меня ждал Антонино Яннер из швейцарского МИДа. Дети, он говорит на шести языках! Пока мы ехали в его машине, он объяснял, что Швейцария дает мне трехмесячную визу, а с ней и возможность отдохнуть, посмотреть страну; ко мне будет приставлена охрана, чтобы «кто-нибудь» (и мы знаем, кто!) меня не похитил или еще как-то не навредил, но я должна воздержаться от любой политической активности, «включая интервью журналистам и издание книг». Я кивнула, что согласна. Потом он спросил, хочу ли я связаться с советскими органами, а я воскликнула; «Нет, только не это!». Яннер говорил со мной спокойно, и я тоже успокоилась, поняв, что он не давит на меня, а просто хочет узнать мое мнение.
В этом и состоит различие между мною и западными людьми; я воспринимаю самый невинный вопрос как приказ: я должна куда-то идти, с кем-то говорить, кого-то слушаться — а здесь вопросы задают лишь для того, чтобы выполнить мое желание. Они привыкли иметь дело со свободными людьми, а я — с теми, кто свободы никогда не знал.
Целую вас, ваша мама.
17 марта
Дорогие дети!
Первые сутки я провела в маленьком горном отеле в Беатенберге. Он называется «Юнгфрау», и из окна действительно видна сама гора Юнгфрау. Но пошел снег, быстро стемнело, и метель скрыла ее. Мне было не по себе, чувство тревоги охватывало меня все сильнее. В особенности, дети, я волновалась за вас. Я все время спрашивала себя: бедняжки, как же они будут без меня? Как там моя бедная маленькая Катенька? Опустились сумерки, да еще этот снегопад… А я здесь одна, среди неизвестности, без друзей, без семьи, Америка не хочет давать мне визу… Потом я спустилась в столовую поужинать и увидела там сплошь неприветливые лица.
По радио передавали музыку, а затем новости. Внезапно я услышала свое имя и имя отца; сообщалось, что я приехала в Швейцарию. Мне казалось, что все вокруг смотрят на меня как на призрак Сталина, и я не поднимала глаз от тарелки. Я стеснялась того, что все вечно говорят о моем отце, как будто сама я — ничто, как будто я не человек; стеснялась того, что из-за отца меня все ненавидят. Всю жизнь меня окружало столько ненависти! Я уехала, прежде всего, из-за этого. Я хочу быть самой собой, и если кто-то должен меня ненавидеть, то пусть он ненавидит именно меня, а не того, за кого я не отвечаю! Всю жизнь, знакомясь с кем-нибудь, я жду, что он начнет отыскивать в моем лице сходство с диктатором. И сходство это, безусловно, находится, потому что люди всегда быстро и с неприязнью отводят взгляд. До конца ужина я просидела, потупившись, вся красная, потная, как мышь, кусок не лез мне в горло, я была не в силах поднять голову и посмотреть по сторонам. Но и встать и уйти я тоже не могла, потому что была близка к обмороку, вы же знаете, как это со мной бывает.
На второй день ко мне приехал Яннер, чтобы отвезти меня в монастырь.
— Там есть электричество? — спросила я озабоченно по дороге. В России мне довелось побывать в нескольких монастырях, где было холодно и темно, как в склепе.
— Из крана там течет горячая вода, а еще есть отопление и свет, — засмеялся Яннер, посмотрев на меня как на диковинное существо из иного мира. До места мы добрались поздним вечером. Официально я зовусь здесь фрейлейн Карлен; я якобы ирландка, приехавшая из Индии. Я почти не выхожу из монастыря, боюсь, что, хоть ко мне и приставили охрану, русские могут меня похитить.
Так что я подолгу сижу дома и пишу вам.
Целую, ваша мама.
21 марта
Дорогие дети!
Вчера мне звонил Яннер, чтобы спросить, как я себя чувствую.
— Хорошо, — ответила я, услышав в его голосе искреннее участие. Хотя до его звонка хорошо мне вовсе не было. Яннер сообщил новость:
— На следующей неделе к вам приедет Джордж Кеннан. Вы ведь с ним знакомы!
— Нет, не знакома. Я слышала о нем от американского дипломата, сопровождавшего меня из Индии в Рим. Но лично я его не знаю.
— Он долго был американским послом в СССР, это один из лучших в мире специалистов по России, я принесу вам его книги.