Мне не оставалось ничего другого, кроме как добровольно отдать отцу все письма Каплера, его фотографии, привезенные из Сталинграда, его тетради с заметками и сценарий задуманного им фильма о Шостаковиче… и даже длинное прощальное письмо, которое он передал мне в мой день рождения, чтобы я о нем помнила.
— Как вы на это реагировали? — проговорила брюнетка с тонким лицом из первого ряда, когда Светлана замолчала.
— Реагировала я вот как: «Папа, я его люблю», — сказала я, когда ко мне вернулся дар речи. А отец на это: «Любит она! Тьфу! Вот, няня, глядите, как низко она пала: идет война, а девчонка такое вытворяет…» — И тут он произнес столь грубые слова, что их просто невозможно повторить. «Нет, нет, нет!» — твердила моя воспитательница, моя испуганная няня, закрывая голову руками. «Как это — нет? Что ты несешь?! Как — нет, когда я все знаю?!» Он посмотрел на меня с отвращением: «Ты в зеркале себя видела? Думаешь, тебя кто-нибудь захочет? Этакую уродину? Да ты с ума сошла! К тому же он, этот писаный красавец! Ведь на такого мужика бабы сами вешаются!» Это его «думаешь, тебя кто-нибудь захочет?» ударило меня сильнее, чем те две пощечины, которые он мне в бешенстве влепил. Когда я, так и не опомнившись, вернулась из школы, меня позвали к отцу: «Он в гостиной». Отец сидел за столом и рвал письма от Каплера, его фотографии и тетради, бросая клочки в мусорную корзину. «Писатель, — вновь выплюнул он, — да он даже русского языка толком не знает! Хоть бы русского себе нашла!» И я поняла, что больше всего отец недоволен тем, что Каплер — еврей…
— А что было потом? — спросила брюнетка. — Вы говорили, что не можете ему что-то простить.
— Я никогда не прощу отцу, что он отправил моего любимого на каторгу, за Полярный круг. А потом? Что — потом? Я не сказала ему больше ни слова. Молча ушла в свою комнату. С тех пор мы стали друг другу чужими. Месяцами не разговаривали. Только летом иногда перебрасывались парой слов. Наши отношения так и не стали прежними. Я не была больше его любимой дочерью.
— А что случилось с господином Каплером? — громко спросил некто, скрытый от Светланы нацеленной на нее камерой.
— Каплер провел пять лет в Воркуте. Правда, он работал там в театре, но все равно был заключенным. Потом он направился к родителям в Киев, потому что жить в Москве ему запретили. Однако, несмотря на запрет, он все же приехал в Москву. Это было в 1948 году. Его снова арестовали и судили и снова отправили за Полярный круг, но в этот раз ему пришлось работать в шахте. Выпустили его только после смерти Сталина.
— И вы простили отца? Смогли? — спросила брюнетка из первого ряда.
— Она же только что сказала, что не простила! Слушайте внимательнее! Спросите лучше что-нибудь другое! — раздались в зале протестующие голоса журналистов.
Модератору пришлось призвать их к порядку, после чего он долго и нервно поправлял воротник своей оранжевой рубашки.
— Простила ли я его? — Светлана, казалось, не обратила внимания на поднявшийся шум. — Было так: третьего марта пятьдесят третьего года я сидела у постели отца и смотрела, как он задыхается и умирает. И я вспомнила Каплера. Прошло ровно десять лет со дня, когда его арестовали. Десять лет со дня, когда отец дал мне две пощечины, после того как унизил и высмеял.
— А что стало с Каплером? Вы с ним еще когда-нибудь свиделись? — выдохнула брюнетка.
— Спустя год после смерти отца, на съезде писателей в Москве, мы встретились на торжественном приеме. Мы не виделись одиннадцать лет, но нам показалось, что расстались мы только вчера. Мы были по-прежнему близки друг другу и сразу поняли это. Но наши жизни за эти годы изменились.
В зале наступила полная тишина. Прошло какое-то время, прежде чем робкий молодой блондин в больших очках решился задать вопрос о матери Светланы. Светлана молчала. Она вновь спрашивала себя, стоит ли пускать в свою личную жизнь людей, которые могут неправильно ее понять и написать потом в газетах всякую чушь. Однако в конце концов она решила не останавливаться на пол пути и рассказала о том, как ее мать, Надежда Аллилуева, хотела развестись, но Сталин ей этого не позволил. Тогда Аллилуева попробовала жить отдельно от мужа, у своих родственников в Ленинграде, но Светланин отец вознамерился приехать за ней и отвезти домой, и она предпочла вернуться.
— Что же такого плохого творил в семье ваш отец? — спросила женщина с орлиным носом.
— Отец любил всех унижать. Своих сотрудников, своих близких. Моего брата Якова, собственного сына от первого брака, Сталин никогда особо не жаловал и изводил его так, что тот однажды попытался покончить с собой. Так отец потом насмехался над ним еще пуще: дурак ты, мол, даже застрелиться толком не умеешь… А затем наступил тот вечер, та ночь, когда… — произнесла Светлана и умолкла.